Елена смотрела на Майзеля с ужасом. Он спокойно и сильно излучал благородство. Не сверкал, рисуясь, а именно излучал. Что же, он от своих королей этого набрался?! Эта постоянная готовность ввязаться в драку со всякой гадостью, неважно, где и когда, неважно, какие у тебя шансы. Не отвернуться брезгливо, а драться. Да ведь он так и не вырос из сказок о парусах и всадниках, с нежностью подумала вдруг Елена.
И, сама испугавшись этой нежности, этого понимания, почти закричала, топнув ногой:
– Это ужасно! – Елена сдавила пальцами виски. – Так не бывает, так не было никогда, всё это выдумка глупых безграмотных романисток, чёрт вас подери всех совсем!
– Будет, пани Елена. Хотеть – значит мочь!
– Боже мой, откуда же вы взялись, – чуть не плача, проговорила Елена. – Откуда свалились?! Что вы сделали с нами? За что?!
– Хочешь, я расскажу? – Майзель вдруг шагнул к дивану и опустился рядом с Еленой на подушки. – Хочешь? Я ведь обещал тебе историю. Помнишь?
– Да. Помню, – замирая от какого-то странного предчувствия, прошептала Елена.
– И я помню. Так ясно, будто это случилось вчера. Несколько дней назад отец привёз новый телевизор. Тихий вечер, – почти как сейчас, только уже было совсем темно: август. И на выпуклом, чёрно-белом экране – танки, колонны танков: в облаках пыли – на дорогах, в смрадном дизельном дыму – на улицах. Растерянные люди с перевёрнутыми лицами. Торжественно-озабоченный голос диктора, такой непереносимо трескучий: «На улицах Праги стали бесчинствовать нечёсаные юнцы. Бандиты и контрреволюционеры провоцируют советских солдат выстрелами из-за угла». И отец, громко всхлипывающий, и размазывающий слёзы по щекам, – я никогда прежде и никогда после не видел его таким. И мама, прижимая меня обеими руками к своему животу, тоже плачет, и кричит отцу: «Тише! Тише! Ради бога, да сделай же тише!»
Словно не замечая, как Елена смотрит на него, – зажав рот рукой, расширившимися, почерневшими глазами, – Майзель продолжил:
– Отец никогда в жизни не интересовался спортом. Только когда чехи играли в хоккей – с русскими, с канадцами, с немцами, неважно – все в доме ходили на цыпочках, даже кошке нельзя было мяукать. И когда чехи выигрывали, он пел.
Голос Майзеля звучал тихо – наверное, в четверть силы. Елена, застыв, будто заколдованная, ловила каждый звук:
О боже, пронеслось в голове у Елены. Великий боже, что же ты с нами творишь?!
Майзель провёл рукой по волосам:
– Дед с бабушкой и с отцом – ему было девять – бежали в тридцать восьмом в Польшу. Единственные из большой, больше сорока человек, семьи, – остальные погибли в Терезине в сорок третьем. Всех. Они жили вон там, – он махнул рукой в направлении Юзефова[37], – на Веженской. В тридцать девятом, когда началась польская кампания, они оказались в советской зоне. Потом – война, эвакуация в Омск. Дед умер от тифа. Бабушка работала бухгалтером на какой-то фабрике, я сейчас уже не припомню названия, и в сорок пятом директор забрал её с собой в Столицу Республики – восстанавливать радиозавод. Я не знал о том, что отец – родом из Праги, лет до четырнадцати. Мама увидела, как я собираю альбомы и вырезки с видами Града, карты, истории, Кафку, Майринка, – и только тогда рассказала мне. А отец, – так ни разу и не заговорил об этом.
Он сложил руки на груди и откинулся на спинку дивана:
– Этот пепел, пани Елена, – он здесь, в этой земле. В моей земле. Я вернулся, – помнишь? Вы – славяне, вы – потомки гордых, красивых, великодушных и бесстрашных воинов. Это никуда не могло деться. Я всего лишь помог этому проявиться. Больше я ничего не мог сделать для вас. Остальное вы создали сами.
Тишина повисла в кабинете. Внизу шумел огромный город, – но в кабинете было удивительно, даже пугающе, тихо. Елена сидела, закрыв глаза, пытаясь унять бьющий её озноб, и молчала.
– Ты озябла? – обеспокоенно подался к ней Майзель. – Ах, я болван! Божена! Температуру поднять – на два градуса!
– Прекратите, – одними губами прошептала Елена. – Мне не холодно. Кто-нибудь ещё знает об этом?!
– Вацлав, Марина и Гонта. Теперь вот и ты.
Если ты хотел меня потрясти, подумала Елена, ты не смог бы выбрать для этого лучший способ. Пожалуй, никто бы не смог. Такой удар мне не удержать. Вместо всего остального, впрочем, безумно интересного – было бы достаточно одного этого. Coup de grâce[38]. Или – ты знал и об этом тоже?!
– Вот в чём дело. А вовсе не в переселении душ, – Елена обхватила себя руками за плечи.
– Всё равно – это мистика, чепуха, сентиментальные сопли. А я – Дракон, а не инженю на пенсии.
Он встал, шагнул к окну. И, обернувшись, позвал Елену:
– Подойди сюда, пани Елена.
– Что?!
– Пожалуйста. Я не кусаюсь.