– Погибают, – кивнул Майзель, и лицо его потемнело. – Но они погибают в бою. Хотя мы и делаем невозможное, чтобы это случалось как можно реже, они все-таки гибнут. Ты думаешь, нам нравится это? Если бы я мог всех их заслонить, – но они не примут этого никогда! Мы снабдили их лучшим оружием, их ведут в бой великолепно подготовленные офицеры, они опережают своих противников по технологическим параметрам на порядок, а то и на два – но на войне гибнут люди. Армия, какими бы научными чудесами она ни оснащалась, это, прежде всего, люди, воинский дух. Это молодые мужчины, пани Елена, они полны сил и желания сделать что-нибудь стоящее и настоящее. И они идут в армию, в спасательные подразделения, в бой со стихией и со всякой нежитью. По-твоему, было бы лучше для них погибать от героина и иммунодефицита?! Не все, в конце концов, способны и желают стоять у конвейеров и торговать пирожками и галстуками. Есть целый слой людей, которые должны непременно сражаться. Они не могут быть лифтёрами и клерками. Они рождены солдатами и должны ими стать. А если они вынуждены проводить жизнь перед телевизором, они не живут её, а переживают. Да ты на себя посмотри! Мы просто даём им шанс состояться.
– Но вы же всё время воюете! Почему? Зачем?!
– Затем, что без войны нет армии, а есть толпа вооружённых людей, игрушка политиков и бездна, куда улетают бюджетные деньги, – спокойно отразил её реплику Майзель. – И только воюющая армия готова и способна побеждать.
Елена, охваченная отчаянием, сотрясаемая внутренней, невидимой дрожью, молчала. Он прав, он опять прав, негодовала она. Да что же это такое?!
– Вы просто задурили им головы своими сказками о рыцарях и красавицах, королях и драконах! «Бремя белых» – неофициальный гимн лейб-гвардии!
– Прекрасные стихи, – Майзель опёрся рукой на спинку дивана и чуть откинул назад голову. – И перевод мы выбрали самый лучший.
И, прежде, чем Елена успела что-нибудь предпринять, начал читать, отбивая такт ногой:
– Хотите честности?! – свирепо продолжила Елена, пытаясь избавиться от наваждения, в которое погрузилась – мастерство и мощь, с какими декламировал Киплинга Майзель, едва не заставили её напрочь забыть о предмете спора, и на свою слабость Елена разозлилась даже больше, чем на своего визави. – Не думайте, я всё понимаю – в конце концов, я была свидетелем того, как смотрят на вас эти мальчишки. Но вместо того, чтобы научить их, используя свой авторитет, жить в гармонии с реальностью, вы заставляете их метаться в попытках эту реальность изменить!
– Ну, не могу же я в одиночку этим заниматься, – развёл руками Майзель. – Я люблю славную мужскую компанию, и солёные словечки люблю, и подраться, и перепить могу, кого хочешь. И не вижу в этом ничего плохого. Не может быть гармонии с реальностью, пани Елена, потому что реальности, как таковой, тоже нет. Есть мы и стихия. Её нужно обжить и переделать так, чтобы было весело, удобно и интересно. А в армии они учатся именно этому. Учатся ответственности и дисциплине, какой в мирной жизни научиться невозможно, – всему тому, без чего твоя хвалёная свобода и демократия превратятся в хаос и вседозволенность, войну всех против всех.
– Да сколько же можно всё так упрощать! Всё на самом деле гораздо, неизмеримо сложнее!
– Потому, что вы этого хотите. А мы не хотим. Мы хотим простоты, настоящей простоты! Когда враг – это враг, а брат и друг – это брат и друг, а не баланс интересов. Когда отвага и мужество – это отвага и мужество, а любовь – это любовь. Когда данное слово – умри, но сдержи. И если смерть – то смерть в бою, стоя, с мечем в руках, на вершине горы мёртвых вражеских тел!