Квамбинга ещё не спал, – работал. Как все, кого он создал в этом мире. Создал из крови, из праха, из ничего. Увидев Дракона, охрана молча расступилась, низко склонившись, и распахнула двери. Император поднялся из-за стола ему навстречу, и горечь печали промелькнула в его огромных, лиловых, как африканская ночь, глазах.
Майзель подошёл к нему и сильно нажал на плечо, усаживая Квамбингу назад в плетёное из раттана кресло, и сам уселся на стол, не заботясь, как обычно, ни о каких церемониях и условностях.
– Выдай её замуж, Квамбинга, – голос Дракона прогремел, отражаясь от стен и потолка, и чёрный гигант опустил голову. – И сделай это быстро. Слышишь?
– Она не понравилась тебе, – вздохнул император. – Конечно, куда ей, дикарке из Намболы, до искушённых в любви белых женщин. Мне жаль, Дракон.
– Я прослежу за тем, как ты устроишь её судьбу, – Майзель взял Квамбингу за подбородок, приподнял его голову и смотрел ему в глаза до тех пор, пока император не зажмурился. – Она чудная девочка, она не виновата. Не вздумай обидеть её, Квамбинга. Я многое прощаю тебе за твою преданность нашему делу. Но если обидишь её – я не смогу любить тебя, как прежде.
– Я позабочусь о ней. Клянусь нашей дружбой и моей любовью к тебе, – ни один волос не упадёт с её головы. Я хотел, чтобы…
– Я знаю, дружище, – Майзель положил руку на плечо императора и, сильно сжав его, встряхнул. – Я знаю. Но пусть случится, чему суждено.
А чему суждено, подумал он. Я – не знаю!
Елена встала с саднящей головной болью, приняла прохладный душ, и её немного отпустило. Она накинула на себя махровый халат, выпила, морщась, ещё одну таблетку, – и услышала стук в дверь.
– Кто там? – по-английски спросила Елена.
– Свои, – по-чешски ответил Майзель. – Можно?
– Заходи.
Он вошёл и остановился на пороге. Ни тени усталости, ни тени сомнения не было на его лице. Только глаза выдали его с головой, – жуткий огонь полыхал в них, казалось, освещая всё вокруг неподъёмным, давящим светом.
– Помочь тебе одеться? Мы вылетаем через час.
– Спасибо. Я сама справлюсь.
– Ты уверена?
– Абсолютно, – она усмехнулась.
– Елена.
– Да?
– Нет. Ничего. Извини. Если хочешь, я уйду.
– Прекрати оперетту. Тебе придётся уйти, – я собираюсь пудрить носик, и зрители мне при этом абсолютно не требуются. Я буду готова через полчаса, если тебя это устроит. Один вопрос.
– Конечно.
– Вы и климат здесь меняете?
– Ты почувствовала?
– Ещё бы.
– Это только местная анестезия. Столица, промышленные зоны. Мы же не маньяки.
– Маньяки. Именно маньяки. Ненормальные. Причём – все.
– В прежнем климате невозможно было заниматься делом. Только лежать под пальмой на пляже, петь, плясать и совокупляться. Мы с этим покончим.
– И с совокуплениями тоже? – ещё саркастичнее усмехнулась Елена.
Майзель пропустил шпильку мимо ушей и протянул ей вчерашний тюбик:
– Смажь, пожалуйста, лицо. Хочешь съесть что-нибудь?
– Кофе.
– Хорошо. Я распоряжусь. Увидимся.
– Пока, дорогой, – Елена старательно улыбнулась, а Майзель дёрнулся от этой улыбки, как от пощёчины.
И, не сказав больше ни слова, по-военному развернулся и вышел.
Елена немного постояла, зажмурившись, помотала головой и вернулась в ванную, преисполненная решимости, как и обещала Майзелю, «попудрить носик». Она по-прежнему не злилась на него. То есть, злилась, конечно. Или нет? Пожалуй, злостью это не стоило называть. Горькая – почти как в детстве – обида, – как он мог так, подумала Елена. А впрочем, – так мне и надо. Развесила нюни, идиотка. Ну, я тебе покажу экскурсию.
Во время прощания у самолёта Елена старалась ни на кого не смотреть – и всё время натыкалась на взгляд Квамбинги. Но ей ничего не удавалось прочесть в его глазах.
Перед самым въездом в туннель под Замком Елена нарушила царившую в салоне автомобиля тишину:
– Высади меня в гараже. Мне нужно домой.
– Теперь оперетта звучит в твоём исполнении, – криво усмехнулся Майзель. – Не глупи. Тебе надо переодеться и отдохнуть как минимум два часа, прежде чем садиться за руль. Может, ты и не жалуешься на здоровье, но ты – не я и даже не космонавт.
– Да, так эффективно расслабляться, как ты, я не умею.
Он никак не отреагировал на очередную шпильку Елены – как будто вообще ничего не слышал. Ей сделалось неловко, даже немного стыдно за столь явно выказанную слабость, и Елена отвернулась.
В лифт они вошли вместе. В здании было непривычно тихо, пустынно, и в первый момент Елена не сообразила, почему, но тут же вспомнила: суббота, работает только дежурная смена. Двери закрылись, а когда открылись, Елена увидела – они снова находятся у Майзеля в кабинете.
– «Чешую» и сферу следует правильно уложить для хранения, – заявил Майзель, не глядя на Елену. – Твои вещи в ванной. Я скоро.
Переодевшись, Елена вышла из ванной и увидела Майзеля, тоже сменившего «чешую» на обычный наряд. Он стоял у окна, глубоко засунув руки в карманы, и показался ей похожим на поверженного врубелевского демона. Елене стало так его жаль, – у неё защемило сердце. Не может быть, подумала она. Разве можно жалеть Дракона?! Но у меня, кажется, получилось.