Он взял Елену под локоть, проводил к столу, усадил, выложил еду на тарелку. И еда, и тарелки были от Втешечки. Это было так мило, – Елена еле сдержалась, чтобы не прослезиться.
Втешечка явно сегодня себя превзошёл, подумала Елена, чувствуя, как тает мясо во рту. Столько мяса, как в эти три месяца, я, наверное, в жизни не ела! Интересно, а повод Дракон ему сообщил? Какой вечер. Какое вино!
Погода стояла, как по заказу, – хрустально-прозрачное небо с мириадами звёзд, которые здесь, на высоте, куда почти не доставал свет городских огней, были ясно видны. И ни разу телефонный звонок не потревожил их уединения. От немыслимо вкусной еды, от музыки, от всего происшедшего, – у Елены кружилась голова. Майзель посмотрел на неё и улыбнулся:
– Ты Елена Прекрасная. Пойдём танцевать.
Он поднялся, обошёл вокруг стола и помог ей встать. Музыка зазвучала громче. Как он это делает, удивилась Елена.
– Мы ведь никуда не торопимся?
– Извини.
– Всё-таки ты дурак, – вздохнула она. – И ничего, ну, ничегошеньки – даже вот ни пол-столечка – не понимаешь. Я хочу посмотреть на звёзды.
Они взяли по бокалу с вином, подошли к краю террасы, и Майзель выключил свет.
– Ах, – не сдержалась Елена.
– Так лучше, правда?
– Да. А теперь помолчи.
Майзель слушал, а Елена рассказывала про созвездия и знаки Зодиака, про Сириус и Венеру в доме Марса. Он покачал головой:
– Невероятно. Откуда ты всё это знаешь?
– Я лет до двенадцати хотела стать астрономом.
– Правда?
– Абсолютная.
– Елена, ты прекрасная и мудрая женщина.
– Прекрати подлизываться.
– А я не подлизываюсь. Я говорю тебе комплименты.
– Зачем?
– Не зачем, а почему. Мне хочется. И я не могу сдержаться.
– Чего тебе ещё хочется?
– Танцевать с тобой.
– Ну, танцуй.
И танцевал он восхитительно. Как делал вообще всё – вкусно, с ошеломляюще-опасной грацией теплокровного ящера мезозойских лесов, с изяществом превосходного образца мужской человеческой особи в самом расцвете сил и возможностей. Это было, наконец, нечестно. Елена так и сказала ему. И спросила:
– Откуда ты узнал, что мне нравится «Пражский ангел»?
– А тебе нравится?! – радостно удивился Майзель. Так искренне, – не поверить у Елены не получилось.
– Я не должна повторять это сто раз, не правда ли?
– Я люблю Милича. Он умеет объяснять музыкой самые сложные вещи. В этой песне всего одна тема. А если ты спросишь, как это сделано, никто не сможет ответить.
– Ты и в музыке разбираешься.
– Ориентируюсь. Совсем чуть-чуть. Лакуны в классическом образовании, знаешь ли. Если бы я мог это сам!
Елена долго-долго смотрела ему в глаза. И, наконец, прошептала:
– Не может быть.
Он чуть отвернулся и промолчал.
– Милич… ты его… Ты?! Это ты нашёл Веронику?! О, боже. Конечно.
Ей посвящали юношеские стихи, – иногда неплохие. И даже пели ей серенады. Дарили цветы. И романтическим ужином удивить её сложно. Но никто никогда не дарил Елене песню, – такую песню. Песню, которой рукоплещет пол-Европы – и вся русская Ойкумена: Милича там тоже знали и очень любили.
– Елена.
– Говори.
– Я… Я не думал, что ты догадаешься. Я… То есть, я очень этого хотел, но я бы никогда…
– Заткнись, Драконище. Просто – заткнись!
А кто может что-нибудь с этим поделать, пронеслось в голове у Елены. Кто, у кого есть силы на это?! У меня – нет. Не осталось. Совсем. И пусть будет, что будет!
Елена не помнила, как они снова оказались внизу, где именно – она и не поняла. Еи было уже это так безразлично, – не передать никакими словами. И каждое его прикосновение отзывалось в Елене трепетом крыльев.
Крыльев бабочки у неё под сердцем.
Она была такая горячая и шелковисто-влажно-скользкая внутри, – он буквально ошалел от желания. Елена почти не давала ему двигаться, ногами, руками и животом вжимая его в себя. Выпив его всего, до последней капли, Елена медленно отстранилась, и на её разрумянившемся, расцветшем лице появилась такая улыбка, от которой у Майзеля защемило под ложечкой. Она провела кончиками пальцев по его груди и, увидев, как вздрогнули его мышцы, отзываясь на её ласку, прошептала, по-прежнему улыбаясь:
– Она знала.
– Теперь я не успеваю за полётом твоей мысли, Елена.
– Марина.
– Думаешь?
– Уверена. Сейчас – уверена.
– Наверное, она очень этого хотела, – покачал головой Майзель. – Но – знала? Вряд ли, – он снова склонился к Елене.
– Да ты спятил, – обнимая его, прошептала ему прямо в ухо Елена. – Дай мне отдышатся, чудище!
– Не могу.
Крышу сорвало, вспомнил он потом выражение, принесённое Корабельщиковым. Надо же, какое точное. Действительно, он так себя чувствовал, – как дом, у которого вихрем сорвало крышу.
Немного остыв, они снова любили друг друга, но беззвучно и нежно, – как бы в полкасания. Потом Майзель перевернулся на спину, и Елена вскарабкалась на него, обняла руками, прижалась всем телом, щекоча ему шею мягкими, тонкими волосами. Он чувствовал её тёплую кожу, чувствовал, как плещется в нём маслянистой волной желание.
– Я тебе нравлюсь, похоже, – Елена приподняла голову, и он увидел совсем близко её влажно сверкающие, пронзительно синие глаза. – Ну, давай, попробуй сказать мне это. Ты ведь хочешь сказать мне это, Дракон?
– Да.