Всех до единого. Сразу. И тех, с кем у неё было то, что она называла про себя обтекаемым словом «отношения». И тех, с кем не было ничего. И первого своего мальчика, ещё в последнем классе гимназии, с которым отважно доэкспериментировалась до того, что стала женщиной, и целых две недели ходила, переполненная новыми ощущениями, боясь пролить их, такая гордая – и у неё все это случилось. И Машукова, – отозвалось мгновенным и острым, как укол, в мозгу и в печени где-то, чувством, – не боли, нет, боль давно сгорела, ушла, но неуютом, таким неуютом, – Елена почти застонала. И коллегу-телеоператора, с которым вместе едва не захлебнулись в мутном ледяном ручье в Перу. Вспомнила, как, едва они вырвались из жидкой бурлящей глины, их швырнуло друг к другу жадной жизненной силой, – спаслись! спаслись! – как они сорвали с себя грязные липкие тряпки и соединились прямо там, на земле. И мальчика в Чечне, питерского студента, взятого в армию со второго курса журфака, – родителям нечем было заплатить взятку в военкомате. Он совсем обалдел от её русского, читал ей стихи всю ночь напролёт на блокпосту у костра. Мальчик, – с нежным, совсем ещё детским лицом, – он держал её за руку, смотрел таким взглядом! Она чувствовала, да что там, – она знала: его убьют, и разрешила ему. И он, дрожа от ужаса, влюблённости и желания, расплескался, даже не войдя в неё. И Елена испытала тогда мгновенное и острое чувство, – не наслаждение, нет, – она даже не смогла подобрать подходящего слова. Он плакал от стыда и любви у неё на груди, и она тихо говорила какие-то слова, утешая его. А утром их окружили, прижали к земле ураганным огнём. Мальчишку взяли, оттащили его от Елены, раненого, с перебитой кистью и продырявленным лёгким, и перерезали ему, живому, горло – но так, чтобы он не умер сразу и не истёк быстро кровью. Его голова, конвульсивно вздрагивая, шевелилась, открывая страшный, булькающий разрез трахеи. Чеченцы что-то говорили и смеялись. А Елена смотрела. Напоровшись на её взгляд, они замолчали. Обыскав её, грубо облапав, нашли паспорт с коронованным львом. А Елена смотрела – как смотрит дикому зверю в глаза человек, и зверю – не выдержать этого взгляда. И, дёргаясь и шипя от этого взгляда, они столкнули, наконец, тело солдата в мокрый овраг, выстрелив ему в затылок. И больше не прикоснулись к ней пальцем, – хотя долго кричали, махали руками, звонили куда-то. Потом, когда её доставили к Масхадову, она выплеснула ему всё в лицо. Много гневных, отчаянных слов, – об одичании с обеих сторон, об игрушечном суверенитете, который так легко учинить в каждом ауле, который ничего не исправит, не оправдает и не решит; о свободе, которая – долг и ответственность, сострадание и милость. Надо остановиться, чтобы спасти людей, иначе вас всех уничтожат, Аслан, горько сказала ему Елена. Кто знал свой народ лучше имама Шамиля, – а ведь это его слова: народ мой худой и доброе дело может сделать, только если над ним занесена сабля, которая уже срубила восемь голов! Так вышло, – не она его слушала, а он её. Потом Масхадов, повышая и повышая голос, заговорил, – зачем Корона не схватит за руку «вечно пьяных от крови и водки» русских, зачем они слушают сионистов, ведь чеченцы – не палестинцы, они не такие, они воины, а «русские сами виноваты», зачем задурили людям головы баснями про свободу, зачем ушли?! И вдруг замолчал, почернев лицом. Он всё понимал, конечно. Но и он оказался заложником, – своих недалёких, озверевших абреков, арабских наёмников с несусветными саудовскими деньгами, заложником долга, –
Елена открыла глаза и вцепилась в баранку обеими руками. Неужели это происходит со мной?! Дракон – и никого больше. Ничего больше!
Если бы не великолепные тормоза, прецизионная система курсовой устойчивости и точнейший руль, Елена угодила бы в аварию, – бабочка у неё под сердцем всю дорогу так и не сложила крыльев ни на секунду.
Она влетела в кабинет и с разбега повисла на шее у Майзеля. Пока он нёс Елену в постель, раздевая её и лихорадочно освобождаясь сам от одежды, она чуть не съела его лицо поцелуями.
– Не плачь, Елена. Не плачь, ангел мой. Я всё исправлю. Я хочу тебя!
– Глупый, глупый Дракон. Не нужно ничего исправлять. Нельзя ничего исправить – заткнись и целуй меня!