Спустившись в туалет, он закрылся в кабинке для инвалидов. Мелко изорвав два паспорта – турецкий и американский – он бросил их в унитаз и несколько раз спускал воду, пока всё до последнего клочка не исчезло в канализации. По этим паспортам он въезжал и выезжал несколько раз, и, воспользуйся он ими вновь, это могло бы его выдать. Голландский паспорт он решил оставить – до Базеля: совсем без документов путешествовать всё же опасно, а глупо попадаться не стоило.
Вернувшись на перрон, он бросил взгляд на циферблат железнодорожных часов и удовлетворённо кивнул: поезд на Базель отправлялся через четыре минуты. Чартер из Базеля доставит его в Ларнаку. На Кипре он получит через своих людей в Александрии новый американский паспорт и проведёт пару месяцев в Штатах, пока всё не уляжется. Потом можно будет вернуться в Европу – возможно, и в Германию – и начать всё сначала. Впрочем, – он усмехнулся, – если удачно пройдёт намеченная операция, в Европу ему возвращаться не стоит. А было бы приятно увидеть своими глазами, как их капище вместе с крестами, размалёванными досками и богомерзкими идолами провалится прямо Иблису в пасть.
Совсем молоденькая, очень красивая стюардесса, поприветствовав единственного пассажира обворожительной улыбкой, усадила его в кресло, и, склонившись так, что взгляд клиента поневоле уткнулся в соблазнительные выпуклости, распиравшие её блузку, – окажись расстёгнутой ещё одна пуговка, это был бы уже откровенный стриптиз, – спросила:
– Что будете пить? Есть холодный «Дон Периньон» девяносто второго.
– Пожалуй, – благосклонно кивнул он, любуясь девушкой.
Она снова одарила его улыбкой и скрылась за служебной перегородкой. Он тоже улыбнулся и пошевелил плечами: нравиться юным, прелестным блондинкам – это всё-таки замечательно, подумал он.
Стюардесса вернулась, поставила на столик поднос с бутылкой в серебряном ведёрке и высокий бокал. Наполнив его искрящимся, пенящимся напитком, она снова наклонилась к пассажиру, – он совсем близко увидел её тёмно-синие глаза и почувствовал запах духов.
– Бонус от нашей фирмы, – прошептала девушка, обнимая пассажира и целуя его.
Её губы оказались мягкими, упругими и потрясающе вкусными. Кровь, как сумасшедшая, помчалась по жилам пассажира, и его губы поневоле дрогнули, отвечая на поцелуй. Ласковые пальцы нежно дотронулись до его шеи, и он почувствовал, как что-то прилипло к коже.
– А это – привет от Дракона.
Девушка выпрямилась, брезгливо вытерла губы и швырнула салфетку ему на колени. Теперь она походила отнюдь не на гурию – на валькирию: глаза мечут молнии, а ноздри трепещут от гнева. Он не мог пошевелиться, хотя соображал и видел всё совершенно отчётливо. Нет, не страх или растерянность парализовали его, а пластырь с поверхностно-активным веществом – аналогом кетамина, только избирательно и значительно быстрее действующим.
Они не могли найти меня так быстро, подумал он. Никто не мог! Невозможно. Как?!
Дверь пилотской кабины распахнулась, и к пассажиру шагнул плотно сбитый человек с седым ёжиком волос на голове, жёсткое лицо которого украшали роскошные, лихо торчащие вверх нафабренные усы. Этого человека пассажир предпочёл бы не видеть никогда – тем более, здесь и сейчас.
– Мерхаба, эфенди[51], – сказал, устроившись в кресле напротив, Богушек, благодарно кивая девушке. – Милуша, давай полетим, вроде всё штатно.
«Стюардесса» кивнула и скрылась в кабине пилотов. Богушек снова повернулся к пассажиру:
– Извини за этот цирк: велено доставить тебя живым и невредимым. Мой король хочет с тобой поиграть, хотя, бог свидетель, не вижу в этом большого смысла, – он окинул взглядом своего визави. – Вы ни на что не годны, – всё равно, кто вас обучал, русские или янки. Захлёбываясь ненавистью, вы не умеете воевать. Зарезать безоружного и убежать – вот ваша честь. Взорвать сопляка, одурманенного баснями и гашишем, среди детей на дискотеке – вот ваша доблесть. Закидать камнями женщину, посмевшую закричать под насильником – вот ваше правосудие. Вы дикари и калеки, и вас стоило бы пожалеть, – но вы жадные, тупые, криворукие, завистливые, похотливые калеки, и жалеть вас противно.
Он замолчал и посмотрел в иллюминатор. Первый этап набора высоты уже закончился, и под крылом стелился рваный ковёр облаков. Богушек пригладил усы:
– С вами можно разговаривать, лишь обездвижив, словно диких зверей. Но даже дикие звери, заболев и поранившись, из последних сил ковыляют на свет и тепло, к человеку: только он может вылечить и спасти, и даже их животного разумения достаточно, чтобы это понять. А вы ненавидите нас, и кидаетесь в нас единственным оружием, которое способны произвести – вашими мальчишками, как тестом из квашни. Ещё бы – у вас их так много, так о чём сожалеть?! А потом, запечатлев купленными у нас камерами их окровавленные тела, разбившиеся о нашу броню, вы размахиваете этими снимками, вопя о нашей жестокости и размазывая по рожам крокодиловы слёзы. А наши квислинги, уже не разбирая, где жалость, где совесть, подвывают вам в унисон.