Этот высокий, худой и красивый старик, невероятно ясный и живой для своих восьмидесяти пяти, которые недавно без всякой помпы и шумихи отметил, оказался потрясающим слушателем. Только за одно это умение в него можно было бы без памяти влюбиться. Елена, не ощущая никакой дистанции между собой и понтификом, вдруг поняла, как не хватало ей такого внимания – уже много, много лет. Пожалуй, с тех самых пор, как не стало родителей, особенно – отца. Они же почти ровесники, подумала Елена. А Дракон? Нет, Дракон – это другое! Сидеть у него на кухне и раскрывать душу преемнику князя апостолов – кто бы ни напророчил Елене подобное каких-то полгода назад, был бы осмеян и уничтожен. А теперь слова лились из Елены потоком. И когда она, наконец, умолкла, понтифик погладил её по руке:
– Всё, что с нами случается, делает нас сильнее, если не убивает нас. Если бы не твоя беда, кто знает – стала ли бы ты той, кем стала? Встретила бы его? Полюбила бы? А он?
– Вина, Падре. А он…
– Беда, дорогая. Беда, – настойчиво повторил понтифик. – Я знаю, что с ним происходит. Он столько лет убеждал себя: такого не может случиться, он обречён на одиночество, и встретить свою единственную ему не суждено. Слава Всевышнему, он ошибся. Дай ему лишь немного времени.
– Сколько, Падре?!
– Не знаю, Елена. Не спеши. Вы так ещё молоды – оба.
– По сравнению с вечностью.
– И по сравнению с вечностью – тоже. Не забывай, дитя моё, – он еврей. У него особые отношения со временем и с пространством. И со Всевышним, конечно же.
– Да какой же он еврей, Падре, – улыбнулась Елена. – Он русский большевик, космическое переиздание.
– Ну да, – кивнул понтифик. – Да, но это – лишь одна из многих его сторон. Он идёт напролом, а молитва, учение для него – окольный путь. Но только такой мятежный дух мог поднять и повести за собой стольких людей. Ребе гневается на него, и это тоже по-человечески объяснимо. Он слишком похож на Спасителя.
– Что вы говорите такое, Падре?! – в ужасе прошептала Елена.
– Я знаю, что говорю. О, это так по-еврейски – спорить с Господом, отстаивать свою правоту, требовать справедливости: здесь, сейчас, немедленно. Да, он и сам временами тяготится тем, что взвалил на себя. Но если ты любишь его, ты должна разделить его ношу. Он всё ещё жалеет тебя, не уверен – готова ли ты.
– На что только я не готова, Падре!
– Тогда – не падай духом.
– Какие вы слова знаете, Падре.
– Я же люблю вас, дети мои, – светло улыбнулся понтифик.
– Что же теперь будет, Падре? Вы знаете?
– Нет, дитя моё, – я ведь священник, а не оракул.
– Вы сказали тогда, в самолёте – я устала. Да, это так – я устала от непонимания, Падре! Падре, ну, почему же они такие, почему?! Что они курят и пьют, что делает их такими?!
– Всё сразу, Елена, – глухо отозвался понтифик. – Я читал «Ярость пророка» – это страшная, горькая книга. Я чувствовал, как тяжело тебе было её писать. Как ты стремилась остаться – нет, не вежливой – справедливой, беспристрастной. Но у тебя не получилось. Я скажу тебе, почему. Ты увидела то, чего многие не могут, или не хотят, или не хотят и не могут, увидеть. Со всеми нашими проблемами и ошибками мы для тебя – свои. Нас можно критиковать, сердиться на нас, ругать, на чём свет стоит – но есть надежда быть услышанной, а даже, возможно, и понятой не совсем превратно. А на той стороне тебя не услышат – ты женщина из Дар-эль-Харба, посмевшая непочтительно отозваться о Дар-эль-Ислам. Ты – непокорная. Мы все – непокорные: добрые и злые, верующие и атеисты, богатые и бедные, женщины и мужчины. На самом деле ты хотела быть услышанной нами: сделайте же что-нибудь, так продолжаться не может! Не так ли?
– Так, – Елена прикрыла ладонью глаза, словно не желая дать понтифику в них заглянуть. – Так, именно так. Вы правы, Падре. И это ужасно!
– Ужасно. Согласен, – понтифик снова дотронулся до её руки. – Нельзя позволить им победить – за путь сквозь дикость и ненависть мы заплатили слишком высокую цену. Мы не можем отступать – уступки толкуют как слабость. Но мы обязательно найдём выход. Ведь мы люди, и поэтому обязаны его найти.
– Надеюсь, – Елена убрала ладонь от лица. – Что же мне ещё остаётся? А вот и они, – наши рыцари без страха и упрёка, – кивнула она в сторону раздвигающихся дверей, поднимаясь навстречу входящим – Дракону и монаршей чете.
– Что произошло, Елена? Он обидел тебя чем-то? – оставшись с Еленой наедине – мужчины отправились в кабинет, – спросила Марина. – Ты так внезапно исчезла!
– Нет! – вскрикнула Елена, словно от удара. – Дело не в нём. Во мне.
– Что же так ест тебя, дорогая? Чувство долга? Солидарности? В чём ты чувствуешь себя виноватой? Что с тобой? Я смотрела на вас и думала, – Господи, ну, наконец-то! А потом… Пойми, дорогая: то, что с ним происходит, происходит и с нами. Со мной. Ты знаешь, как много он для нас значит. Он сильный, он не подаёт виду, но я же чувствую! Что случилось, Еленушка?!
– Ничего не случилось. То есть, случилось, – но очень давно, и не с нами – со мной. У меня никогда не будет детей, Марина.