Майзель говорил с кем-то по телефону, меряя шагами пространство кабинета. И вдруг, осёкшись, скомкал разговор, закрыл телефон и громко позвал:
– Гонта!
Сегмент экрана осветился:
– Ну?
– Где она?
– Ты чего?!
– Гонта.
– Сейчас.
Майзель пристально следил за выражением его лица. Наконец, Гонта перевёл взгляд со своих экранов на Майзеля:
– Она на старом кладбище.
– Где?!
– Где-где, – передразнил его Богушек. – Там.
– Камеры.
– Уже, – Богушек посмотрел на экран и нажал кнопку, передавая изображение с одной из множества камер наблюдения, расставленных по всему городу, ему на экран. – Как мне остогнездело ваше «мыло», – если б вы только знали, голубки!
– Что она там делает? – тихо спросил Майзель, опускаясь на диван. Он догадался уже, – только не мог ещё никак в это поверить.
– С мамой твоей разговаривает. Что ещё ей там делать, по-твоему?! Отбой? Или привезти её?
– Спятил?! Не смей.
– Тогда не мешай мне работать! – рявкнул Богушек.
– Прости, дружище. Выключи всё.
– Проехали, – проворчал Гонта.
Экран погас. А Майзель долго ещё сидел, прикрыв глаза рукой.
– Что-что?! – переспросил Вацлав, наливаясь свинцовой яростью и отмахиваясь от Майзеля, появившегося на экране рядом с министром иностранных дел. – Какой-какой парад?! Когда?!
– Шестнадцатого марта, ваше величество, – министр как будто даже виновато пожал плечами. – Я пытался предупредить правительство и лично президента страны о том, что мы, буде таковой парад состоится, никак не сможем сохранять наши отношения в неизменном виде. Однако они получили, вероятно, какие-то сигналы из Брюсселя, – параду бывших легионеров СС быть, несмотря на протесты России и недовольство значимой части политического спектра.
– Хорошо, – голосом, ничего хорошего не предвещавшим, отозвался Вацлав. – Тогда позвоните ему прямо в кабинет – подключите разведку, если необходимо – и передайте от меня лично следующее, – внешне король оставался невозмутим, но его напускное спокойствие никого не могло обмануть. – Если хоть кто-то из этих, по недоразумению находящихся над, а не под землёй мешков с гнилыми костями, высунет нос на улицу, каждый из них получит на лоб несмываемую метку. А потом я велю отправить на охоту за ними беспилотники. И один – персонально за этим кретином! Никакая нацистская пакость на моей земле – от Сахалина до Нью-Йорка, от Шпицбергена до Кейптауна – больше никогда не посмеет поднять головы ни на секунду. Ни-ко-гда! Отвечаете за результат персонально.
– Так точно, ваше величество, – по-военному ответил министр и отключился.
– Ну, что у тебя? – проворчал Вацлав, всё ещё не глядя на Майзеля и давая волю обуревавшим его чувствам. – Ты подумай, какая сволочь! Маленькая дрянь! Это не простая самодеятельность, не такая себе мелкая пакость! Это прощупывание, постоянное прощупывание – не пропустим ли чего, не смолчим ли?! Что там у тебя есть, в этом лимитрофе[61], – давай, разворачивай, врежь по ним так, чтобы надолго запомнили!
– Я врежу, величество. Через пару дней.
Вацлав поперхнулся и только теперь посмотрел на Майзеля:
– Эй. Дракон?!
– Величество.
– Что с голосом у тебя?! – перепугался Вацлав. – Дракон! Ты что?!
– Я уезжаю в горы с Еленой. Прикрой меня.
– Надолго?!
Выслушав его, король вздохнул:
– Господь Вседержитель. Езжай, Дракон. Езжай.
– Не говори Марине пока ничего, хорошо?
– Добро. Скажи мне, кончится это когда-нибудь?
– Когда-нибудь, величество. Увидимся в воскресенье.
– Отставить. Сиди с ней, пока не оклемается окончательно. Я справлюсь. Обсудим детали позже, тем более, всё пока идёт по плану.
– Звони мне.
– Не буду. И остальным не разрешу. Понял? И ты не вздумай звонить. Дышите воздухом и занимайтесь любовью, пока не упадёте. Счастливо.
– Спасибо, величество, – Майзель благодарно кивнул и выключил терминал.
Елена вошла в кабинет, бросила у дивана портфельчик и опустилась на подушки. Майзель подошёл, сел рядом. Посмотрев на его лицо, Елена вздохнула:
– Подсматривал? Подслушивал?
Майзель кивнул:
– Не сердись. Ты же знаешь. Я вечно умираю от страха за тебя, жизнь моя.
– Ах-ах, – усмехнулась Елена. – И что же теперь делать?
– Мы уезжаем.
– Куда?!
– Какая разница? – он пожал плечами. – Просто уезжаем. Вдвоём.
– А дела?
– Ты – моё самое главное дело, Ёлка, – Майзель серьёзно посмотрел на неё. – Самое-самое. Не только сейчас. Я надеюсь, ты когда-нибудь всё же поверишь в это!
Он ехал удивительно медленно – в сравнении с тем, как он обычно это делал. Елена молча смотрела в окно, а Майзель не теребил её. Она вообще не любила разговаривать в машине, у неё вечно возникало такое созерцательное настроение в дороге, – это Майзель обычно развлекал её всякими «майсн»[62], а Елена с удовольствием слушала и улыбалась. Они ехали на северо-восток, в сторону Крконош, как быстро догадалась Елена.