Павел пришёл в себя много раньше застывших в ступоре редких прохожих. Он вывалился из «шестёрки» и рванул к обломкам. Задняя часть «мерина» оставалась почти целой, и Павел увидел повисшую на ремне безопасности, потерявшую сознание, девочку.
– Барышня, – прохрипел Павел.
Он выхватил из кармана нож-«бабочку», с которым никогда не расставался, – хороший нож, острый, – и несколькими сильными движениями перерезал ремень. Подхватив Сонечку, буквально упавшую ему в руки, он метнулся назад, к «шестёрке», стараясь нести девочку так, чтобы зафиксировать, насколько возможно, её голову. Кое-как открыв заднюю дверцу, он нырнул вместе с ней на сиденье:
– Сейчас, барышня! Сейчас. Потерпи!
Павел даже не думал, что она тоже, быть может, не жива уже, или ранена тяжело, – не думал, и всё. Он уложил Сонечку на сиденье, метнулся снова наружу, вытащил из багажника какие-то тряпки, одеяло, сорвав с себя куртку, исхитрился обернуть одежду вокруг шеи девочки, накрыл её одеялом и прыгнул за руль.
– Свяжитесь с Киевом, сообщите – мы начинаем спасательную операцию, – распорядился Вацлав.
Только теперь он как будто вспомнил о Майзеле.
– Слушаю тебя.
– Мы что-то упускаем, величество. Что-то важное.
– Уже понял. И что это, по-твоему?
Ответить Майзель не успел – на экранах одновременно появились Богушек и начальник Разведупра Генштаба генерал Новотный.
– Покушение на Квамбингу. Мощный взрыв, много жертв. Квамбинга в порядке, только оцарапан.
Богушек кивнул, словно информация нуждалась в его подтверждении. Но по выражению его лица Майзель понял: случилось что-то ещё. Не менее – если не более – ужасное.
Вацлав шагнул к столу с интерактивной картой – в зал уже стремительно входили генералы, офицеры-порученцы. Король полностью переключился на возникшую ситуацию, и Майзель не собирался вмешиваться. Военные прекрасно умеют решать свои вопросы без него.
Он погасил сегмент экрана с Генштабом и повернул голову к Богушеку:
– Ну?!
– Андрей, – прошептала Елена, и Майзель почувствовал, как её ледяные пальцы впиваются ему в плечо.
– Гонта. Докладывай, – Майзель на мгновение смежил веки и тряхнул головой, словно отгоняя наваждение.
– Снегоуборочная машина. «Мерин» – в шматки.
– Картинку.
В сегменте экрана рядом с изображением Богушека возникли силуэты объектов, слегка зашумлённые «снегом» – передача в тау-диапазоне не прошла обычной обработки, передавалась прямо со спутника в «сыром» виде. Вокруг обломков суетились какие-то люди, что-то куда-то тащили, какие-то машины стояли рядом, одна из них отъехала.
– Терминал.
– Не отзывается. Биометрия на нуле.
– Господи, – вырвалось у Елены.
– Людей туда.
– Уже, Дракон.
– Ещё! Всех ментов своих поднимай! – заревел Майзель.
– Прекрати, – сдавленно сказала Елена, держась за горло обеими руками. – Не мешай ему – это же Гонта! Он не виноват.
– Я виноват, – глухо отозвался Майзель. Елена увидела, как побелели костяшки на сжатых его кулаках.
– И ты не виноват. Она жива.
– Кто?!
– Сонечка. Сонечка жива. Я чувствую.
– Елена!
– Я чувствую, – упрямо повторила Елена. – Она как моя доченька, я её чувствую.
Елена снова ощутила подкатывающую тошноту. Она никак не могла понять причину своего состояния. И поясница побаливала как-то странно. Ей не хотелось, чтобы сейчас, когда такое творится, Майзель отвлекался на её «бабскую хандру», как она сама про себя это называла. Все болезни – от нервов, мысленно усмехнулась Елена, и только две – от любви. Вот только не тошнило её так сильно, пожалуй, никогда.
– Гонта, – голос Майзеля звучал непривычно хрипло. – Найди её. И если с ней…
– Да перестань же! – топнула ногой Елена. – Не мешай ему – или бери вожжи сам! Я просто не узнаю тебя!
Богушек посмотрел на Елену, – ей показалось, в его глазах промелькнуло что-то вроде благодарности.
– Работай, Гонта, – Майзель щёлкнул пальцами и уставился на погасший экран.
– Прекрати, – прошептала Елена. – Это война… Ты же сам говорил.
– Так не воюют.
– Так воюют подонки.
– Почему?!
– Ты как будто не знаешь. Достать побольнее. Сделать больно-пребольно. Так больно, чтобы сорвался, взбесился, начал ломать всё вокруг. Чтобы наделал ошибок, которых потом не исправить. Есть логика, есть. Это только кажется, будто её нет.
– Он мне безразличен. Пусть уходит, пусть живёт где-нибудь. Мне всё равно. Было всё равно, – поправился Майзель.
– Он не умеет иначе. Только так. Это власть. Ты не можешь не понимать.
– Я понимаю. Но ему конец.
– Пока конец не наступил, он не наступил. И он будет цепляться за неё, за власть, – до последнего. А ты – на его месте?
Майзель перевёл взгляд на Елену. Усмехнулся:
– Наверное. Раньше, – но не теперь. Это у него никого нет. Это ему никто не нужен. А у меня есть ты.
– Плюс ко всему.
– Нет. Не плюс. Равно.
Елена смотрела на него. Ты произнесёшь это слово когда-нибудь, ты, чудовище, говорящая ящерица, подумала она с тоской. Нет. Сейчас точно не скажешь. И вздохнула:
– Пойду к себе. Мне нужно обзвонить уйму народу. А тебе – побыть одному. И мне тоже, кстати.
– Ты что это задумала?! – развернулся к ней Майзель. – Елена…