– Ты в самом деле так чувствуешь? – выслушав доклад Богушека, Майзель повернулся к Елене.
Елена только кивнула в ответ. Майзель ждал, пристально рассматривая её.
– Ну? – не вытерпел он наконец. – Елена! Скажи что-нибудь!
– Я еду в Республику, – еле слышно произнесла Елена, с трудом разлепив губы. Слова вытекали из неё, как кровь из раны, – толчками. – Я должна её спасти. И наших ребят.
– Я не могу тебя отпустить, – Майзель отрицательно качнул головой. – Это нелепо.
– Ты не можешь меня удержать. И лучше не пытайся, – Елена встретила его взгляд, и Майзель – кажется, впервые! – первым опустил глаза. – А если посмеешь – никогда больше не увидишь меня. Клянусь тебе, Дракон, – никогда.
– Третья попытка, – скривился Майзель, хватаясь за щёку, как будто из-за острой зубной боли. – А ведь обещала.
– Нет, – возмущённо вскинулась Елена, решительным и таким беззащитным жестом – у Майзеля защемило сердце – убирая волосы под резинку, в пучок. – Неправда! Я должна их спасти. Раз вы не можете, со всеми вашими чудесами, – значит, должна я!
– Почему?!
– Потому что я тебя люблю, Дракон.
Он стоял, словно громом поражённый, – а, очнувшись, понял: Елены больше нет в кабинете.
– Задержать? – голос Богушека доносился, как будто сквозь вату.
– Нет, – опускаясь на пол и прислоняясь головой к стене, прошептал Майзель. – Нет, Гонта. Пусть каждый делает то, что должен.
Павел сел за руль, достал телефон и набрал номер Олеси. Девушка не спала, – ответила после первого гудка:
– Алло? Паша?!
– Ну. Ты это… Давай, в общем. Собирайся. У тебя через полчаса.
– Пашенька? Что случилось?
– Приеду, расскажу. Не по телефону, поняла? Со мной всё пучком.
– Ты жив? Не ранен?!
– Да в норме я, говорю же. Некогда, Леська, – и он решительно надавил на клавишу отбоя звонка.
Девушка ждала его на крыльце общежития, ёжась от холода и кутаясь в курточку. Он мигнул фарами, Олеся подбежала, открыла дверцу, забралась на сиденье. Увидев лицо Павла, побледнела:
– Что, Пашенька?!
– Андреича. С Татьяной. Убили.
Олеся несколько секунд смотрела на него расширившимися от ужаса глазами. И вдруг, обхватив голову руками, сжалась, сгорбилась, словно горе скрутило, согнуло её.
Павел молчал. Олеся резко выпрямилась, – и он едва не отпрянул: лицо горит, глаза чёрные, бешеные, губы сжаты в нитку.
– Сонечка! С барышней что?!
– В больничке барышня, – выдохнул Павел. – Даже не знаю, что там, как. Надо с ней побыть, понимаешь? Пока не приедут, не заберут её. Там Никитич пока остался.
– Какой Никитич?!
– Да чекист, что с Андреичем… Сама увидишь. Леська… Надо за барышней, в общем. Я же – никак, и Никитич тоже, мужики же мы! Сможешь?
– Поехали, – Олеся потянула на себя ремень безопасности. И снова посмотрела на Павла, кусая губы: – Пашенька, мы ведь не дадим ей умереть. Не позволим. Я к ней никого не подпущу. Пусть только попробует, мразь!
Столько ярости, ненависти, презрения звучало в голосе девушки, – даже Павлу сделалось не по себе. Набычившись, он кивнул и резко воткнул передачу.
Майзель, раскинув руки так, словно собирался спрыгнуть, со свистом втянул в лёгкие сырой, набитый ледяной изморосью воздух. Постоял немного, наклонив голову, вглядываясь в улицы Старого Города, уютно лежащего под башней, освещённые ярко-жёлтыми фонарями – настоящими, старинными. Сколько сил и средств, сколько души положил он, чтобы ничего не нарушить, не повредить в этом чудесном городе, столице их сказочного королевства. Только зачем теперь это всё?! Если с Еленой… Хватит, не смей, оборвал он себя.
Майзель набрал Ботежа и, услышав его голос в динамике, сказал тускло:
– Вставай, Иржи. Хватит спать.
– Дракон?!
– Собери мне всех, Иржи. Я хочу с вами поговорить.
– Почему я? – прокашлявшись, всё ещё сиплым голосом спросил Ботеж.
– Потому что Елена тебя любит, как родного отца. Потому что ты кажешься мне человеком, Иржи. Потому что я назначаю тебя главным во всём вашем бардаке. И лучше не спорь со мной.
– Что случилось?
– Елена уехала.
– О, господи, – простонал Ботеж.
– Собери мне их, Иржи, – повторил Майзель и с треском захлопнул аппарат.
Он вошёл в кабинет Ботежа, – один. Люди, как по команде, смолкли и повернулись к нему.
Почти все они видели его впервые. Он таился от них, словно чувствовал, – нет, не стоит. Никогда не говорил с ними. Никогда не снисходил до объяснений или, паче того, оправданий, – sapienti sat[66]. Он даже никогда по-настоящему не злился на них, – до тех пор, пока не началось у него всё это с Еленой. Но теперь!
Он сел на стул верхом и обвёл их всех взглядом. И никто из них не смог больше секунды выдержать этот взгляд.
Мужчины и женщины. Поколение, заставшее