Год Дракона полностью

Они встретились с Янковичем в Варшаве, в самом начале девяностых, на Форуме свободной прессы. И провели за беседой едва ли не всю ночь. Платон был очарован, а Елене хотелось выговориться. Ей всегда было скучновато с ровесниками, её тянуло к людям – и к мужчинам – постарше, к тому поколению, что застало весну. Платон умел слушать. При этом он, правда, довольно откровенно пытался её напоить. Не нужно, Платон, сказала ему Елена, если нам суждено оказаться в одной постели, мы окажемся в ней, и спиртное тут ни при чём. У неё как раз закончились отношения с Горалеком, она только что похоронила родителей, и ей было во всех смыслах не до развлечений. Он понял. Он многое понимал, Платон Янкович, тогда ещё, в общем-то, молодой, полный идей, желания сдвинуть что-то, немного смешной со своей трубкой и запорожскими усами, – редактор самой тиражной газеты страны, едва выползшей из-под обломков «горбостройки» и растерянно озиравшейся вокруг. Они так и не оказались в одной постели. Ни тогда, ни после, хотя держали друг друга в поле зрения и даже несколько раз виделись. Но чувство контакта, чувство, что их души где-то соприкоснулись, осталось. Может быть, в другой жизни, сказал тогда Янкович, прощаясь. Может быть, улыбнулась Елена и поцеловала его в щёку, едва коснувшись губами.

– Здравствуй, Елена, – хрипло сказал Янкович и кашлянул, – раз, другой. – Ты?!

– Я. Как славно, – ты меня узнал.

– Ты знаешь, где моя квартира? Поднимайся.

– Нет, Платон. У тебя дома люди и уши. Выходи, мне нужно поговорить с тобой.

Он вышел на улицу, завертел головой. Елена достала маленький ксеноновый фонарик со световодом, включила его и помахала им в воздухе. Свет был таким ярким, – Янкович поёжился. И, помедлив, шагнул под «грибок». Елена поднялась ему навстречу:

– Ну, здравствуй, Платон.

Он изменился. И не в лучшую сторону: усы сделались совсем седыми, едва заметное когда-то брюшко выросло едва ли не втрое. Он обрюзг, появился второй подбородок, одышка. Он был лет на пятнадцать старше, – ровесник Вацлава, подумала Елена, а какой жуткий контраст, – как будто он старик. У неё сжалось сердце.

– Здравствуй, Елена, – тихо проговорил Янкович. – Глазам своим не верю. Это и в самом деле ты?!

– Я, Платон. Садись.

– У нас не говорят «садись», – усмехнулся Янкович. – Плохая примета, к посадке. Говорят, – присаживайся.

Он опустился на скамью рядом с ней, достал из кармана домашней куртки довольно увесистую фляжку и отхлебнул прямо из горлышка. Ну, конечно, это же Платон – ни шагу без бутылки, отметила про себя Елена.

Он посмотрел на неё и улыбнулся, – морщинки собрались у висков, усы встопорщились трогательно-комично:

– Я не люблю встречаться с женщинами, которых давно не видел. Всегда опасаюсь разочарования. Но ты – ты стала ещё красивее.

– Спасибо, Платон. На самом деле слишком темно, чтобы ты мог разглядеть что-нибудь существенное.

– Ты светишься, – вздохнул Янкович. – Это правда?

– О чём это ты?

– О тебе. И о нём.

– Да. Правда.

– Как же он тебя отпустил?!

– Я не спросила, Платон. И я не одна, – как ты можешь догадаться, мне помогают.

– Понятно, – он снова вздохнул. – Что же будет, Елена?

– Не знаю, Платон. Пока не знаю. Расскажи мне, что знаешь ты.

Его считали предателем, – и напрасно. Елена знала: это не так. Он любил свою газету, любил своих людей, любил своё умение жить красиво и интересно, любил тусовку, пьянящий воздух богемы, иногда похожий на настоящий творческий дух. Просто он устал. Устал воевать, ему хотелось стабильности и лёгкой, весёлой, свободной жизни, хотелось прикасаться к власти, – не властвовать, а именно прикасаться, быть причастным, посвящённым, и оставаться при этом ни в чём не виноватым. Но так не бывает, подумала Елена. К сожалению, так не бывает. Подлая власть втягивает людей в свою воронку, заставляет их подличать и предавать, сначала меленько, по чуть-чуть, потом всё больше. Всё размашистее. Всё безнадёжнее. Всё безвыходнее.

– Я не могу ничего рассказать.

– Можешь, Платон. Если знаешь, то можешь. Я – твой шанс.

– Шанс?

– Да. Остаться человеком. Одним из нас. Перестать жечь свою душу. Расскажи мне, Платон.

– Хорошо, – он опять поёжился, кивнул, отхлебнул ещё раз из фляжки и протянул её Елене: – Согрейся.

– Мне не холодно.

– Ты легко одета.

– Спасибо, Платон. Мне не может быть холодно. Я в порядке.

– А-а… Эта штука. «Чешуя», да? А почему ты в очках? Или это тоже – не совсем очки?

– Не совсем.

– Слышали мы про ваши чудеса. Слышать-то – слышали, да пока сам не увидишь, – разве поймёшь?! Почему же вы нас не размазали до сих пор? Так, кажется, любит выражаться Дракон? Размажем? Ну, да нам не привыкать. По нашей земле вечно носятся груды огня и железа, сметая всё на своём пути. То с запада на восток, то с востока на запад. Не те, так эти, – один чёрт, размажут.

– А какой с вас прок, Платон, – с размазанных? Только живые на что-нибудь годятся. От растоптанных – неважно, кем или чем – никакого ведь толку. Не хочешь это прекратить?

– Да что я могу?!

– Поверить в себя, Платон. Всего лишь.