– Я никогда не перестану повторять: в хороших руках даже «неправильные» инструменты работают на правильный результат, – продолжил, теперь уже тише, Майзель. – Посредством ножа, кипятка и соли можно войти в историю великим кулинаром, а можно – великим инквизитором, маньяком, садистом и убийцей. Кто на что учился, пани Елена.
– Ну, вы – ладно. Я даже готова признать таковым его величество. Но все остальные?!
– Наши чиновники исполняют власть, а не присваивают её. Власть – вся, без остатка – принадлежит монарху. Как можно присвоить власть? Через собственность. Как присвоить собственность, если её нельзя присвоить? Никак.
– А монарх?!
– И снова, пани Елена: она и так ему принадлежит! Как присвоить собственность, которая и так твоя – вся, без остатка, до самого последнего твоего дня на земле? Утащить её за собой а тот свет, даже если он есть, не выйдет!
– Как будто никто, кроме вас, этого не понимает, – насмешливо возразила Елена. – А как же «ради детей»?
– Единственное, что ты можешь оставить детям, не боясь сделать их преступниками и лежебоками, это истина: тебе ничего не принадлежит, кроме славы, которую нужно заслужить, и чести, которую следует блюсти. Сделать их графами, князьями, наследниками престолов и миллиардов – это не любовь, а безумие, притворяющееся любовью. Детям нужны внимание и забота, нежность и строгость, авторитет и личный пример. Только так они вырастут людьми, сосудами Разума. Им надо дарить знания, а не побрякушки, защищать от слепой стихии, а не от жизни. Закалять, а не сюсюкать, учить ответственности за слова и поступки. Так говорит мой король, так он воспитывает своих детей. По-моему, он абсолютно прав.
– Согласна, – Елена проглотила вставший в горле комок. – Возражать против такой позиции невозможно – или нужно быть одновременно мерзавцем и дураком.
– Так мы воспитываем наших «соколят», – кивнул Майзель. – Такую клятву приносит каждый, кто избирает государственную службу делом своей жизни, – это служба, пани Елена, а не халява. Им даже форма положена. Они получают всё, – карьеру, почести, ордена, престиж, – но ничего не имеют. Мы недаром так много внимания уделяем иерархии и почестям, у нас потому так много орденов и регалий, на которые мы не жалеем ни золота, ни драгоценных камней, – они должны заменить вкус к стяжательству, призваны вызывать у награждаемых и продвигаемых по чинам законное чувство гордости и уверенность в завтрашнем дне! Пусть носить ленту ордена будет неизмеримо престижнее и почётнее, чем шелестеть ворохом кредитных карт в кармане и бренчать часами за пятьдесят тысяч крон на запястье. Мы не позволим нашим чиновникам уподобиться «профессиональным демократам», моментально обросшим собственностью и роскошью, чьи дочурки с лошадиными физиономиями лопочут из телеящика, как они всего достигли своим трудом, умом и обаянием!
– Какая-то помесь сталинизма с феодализмом, – пожала плечами Елена. – Мне-то, конечно, странно это наблюдать, но ведь работает!
– А почему же всему этому не работать? Монарх – не генеральный секретарь. Его поставил на эту должность народ. Народ доверил ему право и вменил в обязанность следить, чтобы исполнительная власть исполняла законы, а законодательная – творила их, чтобы они не срослись и не сцепились в губительном противоборстве. Монарх не стоит над законом, а олицетворяет его, и своим примером и авторитетом побуждает остальных служить народу, а не собственному желудку. Без символов всё равно невозможно – так пусть символы будут символами, а не эвфемизмами! В наших руках монархия – форма, а не самоцель, инструмент, а не фетиш. Ну, что – признаёшь? Или будешь дальше брыкаться?
– Не могу не признать и даже повторюсь – вам удалось очень многое. Вы с нашим «Императором Вселенной»…
Елена прикусила язык, но было уже поздно:
– Как?! Как ты его назвала?! – захохотал Майзель. – Браво, пани Елена! Здорово!
– Его все так называют, – пробурчала расстроенная Елена.
– Ты не поняла, – ласково укорил её Майзель. – Ну, конечно. Оговорка «по Фрейду». Я знаю, как его называют. Дело не в этом. Дело в ином: ты сказала – «наш». Ты даже не представляешь себе, как я рад этой оговорке. Вацлав – наш, и ты, пани Елена, – тоже! Когда же, наконец, это дойдёт до тебя окончательно?!
Ах ты, проклятое ископаемое, в смятении подумала Елена. Да кто ж тебя, такого, обрушил на мою голову?!
– Мы скоро приедем? – хмуро осведомилась она. – Если бы я могла предположить, что вы такой изворотливый и подкованный демагог, я бы подготовилась получше. Но мы ещё вернёмся к разбору ваших аргументов – не надейтесь, будто вам удастся легко от меня отделаться!
– Хочешь взять тайм-аут? – картинно надломив бровь, посмотрел на Елену Майзель. – Что ж, с удовольствием тебе его предоставлю.
– Я вовсе не нуждаюсь в вашем рыцарственном великодушии, – огрызнулась Елена. – В понедельник в шесть, как обычно?
Перед выходом из самолёта Корабельщиков придержал Татьяну за локоть:
– Танечка. Я уже говорил, и хочу ещё повторить: он очень изменился. Мутировал – не узнать. Понимаешь?