Елена невольно закусила губу, вспомнив охватившую её в тот день ярость. Вы выбираете себе союзников не по ценностям, а по обстоятельствам, и если не опомнитесь – окажетесь на исторической свалке, где, в таком случае, вам самое место, – да, именно так она и сказала. Они растерянно смолкли на пару недель – а потом принялись громко и нарочито её хвалить: дескать, она, Елена, указала им на недопустимые полемические гиперболы, угрожающие перетащить дискуссию в кабинет судебного пристава. А она даже загордилась назначенной ролью и простила их. Может, она поспешила?!
Елена погасила едва начатую сигарету и вдруг накрыла лежащие на столе сцепленные в замок большие, натруженные руки Втешечки своей узкой прохладной ладонью:
– Пане Карелку. Клянусь вам, – я разберусь. Во всём разберусь и напишу всё, как есть на самом деле, – голос её звенел. – Вы мне верите?
– Верю, – всё ещё неуверенно попробовал улыбнуться Втешечка. – Верю, пани Елена. Только вы уж… поскорее, ладно?
Майзель сидел в прежней позе – руки на груди. Ни на кого не глядя, он пробурчал:
– Барашек пригорит. Как пить дать.
Воспользовавшись его репликой, как предлогом, Втешечка укатился на кухню. Елена посмотрела на Майзеля и закурила новую сигарету. Тот посмотрел на неё – и забарабанил пальцами по столу что-то замысловатое. Елена нарушила молчание первой:
– Поверить не могу, – это всё со мной происходит?! Водевиль какой-то, – она ткнула сигарету в пепельницу: – Ну, вы, архангел во плоти! Скажите что-нибудь!
– Что?
– Откуда мне знать?! Что-нибудь, – надо же разрядить этот чёртов пафос?! Того и гляди, молнии посыплются!
– Теперь-то ты точно уверена, – всё подстроено.
– Нет, – спокойно возразила Елена. – На такое вы – даже вы – неспособны. Или вы думаете, я не в состоянии увидеть, если мне врут?!
– Хорошо-хорошо, – Майзель выставил ладони пред собой, – пусть я буду во всём виноват, только не обижайся на Карела. Он и в самом деле искренний почитатель твоего таланта – но если бы я знал об этом раньше, я бы тебя сюда ни за что не привёл. Извини.
– Да вы ведь не оправдываетесь, – с изумлением протянула Елена. – Вы даже не пытаетесь изобразить, будто всё было не так, будто пан Втешечка чего-то не понял! Вы его опять защищаете!
– А кто его защитит?! – рассердился Майзель. – От вас, умников, от бандитов, – кто?!
– От меня его тоже следует защищать? – в голосе Елены Майзель услышал обиду. – Нет. От меня – не нужно. И я вам это докажу. А теперь я собираюсь насладиться обещанными кнедликами, и не советую мне мешать!
Их пикировку прервал Втешечка, возникший из ниоткуда с двумя подносами закусок:
– Вот! Кушайте, дорогие мои. Вот это, пани Елена, попробуйте, это вам непременно придётся по вкусу!
– Но это… – Елена в ужасе смотрела на половинную порцию, – какова же тогда целая, подумала она.
– Ничего, ничего. Вы такая худенькая, – вам вовсе не вредно немного поправиться!
– Карлито, – вздохнул Майзель, – ты деревенщина. Это не диета, это такая порода, – он подмигнул Елене, уже было открывшей рот для произнесения язвительной отповеди, и страшно вытаращил свои полыхающие зелёным пламенем глаза на Втешечку: – Брысь!
– Слушаюсь и повинуюсь, Дракон, – Карел удивительно легко для своей комплекции развернулся и скрылся из виду, что-то весёленькое напевая. Его голос донёсся из-за приоткрытой двери в кухню: – Сейчас барашка подам!
Когда пустые тарелки исчезли со стола, и на нём, вместе с новой скатертью, появились запотевшие бокалы с густо-коричневым вспененным пивом, Елена осоловело посмотрела на Майзеля:
– Пан Карел – мужчина моей мечты.
Какой-то бесконечный праздник живота, подумала Елена. И как я проглядела это местечко?!
– Я ему передам, – отозвался Майзель.
В машине Елена повернулась к нему и вдруг выпалила:
– Как у вас это получается?
– Что именно? – усмехнулся Майзель. – У меня многое получается, и многое из этого многого – довольно-таки неплохо.
– Возможно, я не должна этого говорить, – Елена закусила губу.
– Да уж будь любезна, раз заикнулась, – насупился Майзель.
– Вы ведь нездешний, – Елена разглядывала его пристально и внимательно. – Я не верю в мистику и в переселение душ, я всегда смеялась над этим. Тот Майзель, который жил здесь пятьсот лет назад, давно исчез, испарился, даже костей его не осталось, наверное. Только улица его имени. Но Прага для вас – будто дом родной. Да что же я говорю, – будто?! Вы дома, на самом деле! Как это может быть?!
– О, это одно из самых странных еврейских свойств, пани Елена, – опять усмехнулся Майзель. – Многие приходят от этого в настоящее бешенство. Лучшие из нас – лучшие граждане страны, в которой выпала судьба жить. Лучше, чем многие её подданные от рождения. Мы вовсе не притворяемся вами, – мы пропускаем – через себя, через душу, – всё, что видим вокруг. И язык, и стихи, и женщин, – всё. Так мы становимся вами, и невозможно нас с этим разнять. Правда, можно убить.
– К чёрту ваш висельный юмор, – свирепо перебила Елена. – Я хочу понять, и не смейте хихикать!