Для меня этот спор принес массу беспокойств в отношениях со старыми друзьями и бывшими коллегами, с которыми я работал вместе в группах по контролю над вооружениями и исследовательских группах на протяжении более 10 лет. Я был согласен с ними в том, что ядерное оружие придавало уникальность гонке вооружений. Разумеется, мое прочтение истории не было на стороне их видения о том, что все гонки вооружения вызывали напряженность. Наращивание вооружений, в историческом плане, гораздо чаще было скорее отражением, чем причиной политических конфликтов и недоверия. Но я, по существу, соглашался с тем, что наше время было ознаменовано как период революционных изменений в силу высокой степени боеготовности стратегических вооружений и их разрушительной силы. Стратегические силы, одновременно и очень уязвимые и чрезвычайно мощные, во времена кризиса могли соблазнить одну сторону атаковать первой, особенно если она опасалась, что может утратить свои средства ответного удара в случае нападения на нее.
Как и многие в научном сообществе, я был сторонником сознательной политики стабилизации гонки вооружений. Я также полагал, что руководители стран обязаны освобождаться от оков упрощенных понятий того, что военная мощь сама по себе обеспечивает безопасность, относящихся к тем временам, когда за ошибки приходилось расплачиваться менее катастрофичными последствиями. На мой взгляд, в интересах обеих сторон уменьшить уязвимость их сил ответного удара: путем соглашения о взаимном сдерживании, если это возможно, односторонних действий, если это необходимо. Даже важнее этого, я был уверен, что демократическое общество никогда не сможет пережить опасности ядерного века до тех пор, пока люди не будут убеждены в том, что их руководители реагируют рационально и трезво на беспрецедентное существование оружия массового поражения. С учетом динамики советской системы я считал, что военные проблемы возможны, может быть, даже вероятны. Я хотел, чтобы Соединенные Штаты и их союзники были в состоянии выстоять перед ними, имея поддержку со стороны объединенной общественности. Один урок Вьетнама состоял в том, что твердые ответные действия, неизбежно влекущие жертвы, могут быть отменены из-за внутреннего раскола, если наш народ полагал, что его правительство зря шло на конфронтации или само их провоцировало.
Я распрощался со своими друзьями и бывшими коллегами в вопросе, связанном с моим анализом советской мотивации. Я не принимал предположения о том, что одностороннее сдерживание в военных закупках нашей стороны вызовет ответную реакцию Кремля. Будучи сторонниками господства «объективных факторов», советские руководители предпочитали трактовать такие шаги не столько как жесты примирения, сколько как проявление слабости, вызванной внутренними или экономическими трудностями. Советский Союз после кубинского ракетного кризиса ударился во все тяжкие в закупках вооружений по каждой крупной категории оружия. Американский отказ от таких шагов подтолкнул бы советскую сторону к действиям, направленным на заполнение образующегося вакуума. СССР принял бы стабилизацию гонки вооружений только в том случае, если бы был убежден в том, что ему не дадут достичь превосходства. В наших интересах было продемонстрировать Советскому Союзу, что в условиях разницы в ресурсах он никак не сможет победить в гонке вооружений, что мы не будем спокойно наблюдать за изменением баланса не в нашу пользу и что, если нас сильно спровоцировать, то мы обойдем их по выпуску вооружений.
Я также не был согласен с военным анализом, так часто представляемым критиками наших оборонных программ. Верно то, что понятия военного превосходства имеют разное значение в ядерный век. Из этого не следовало, что мы можем оставаться на месте, в то время как наши противники росли бешеными темпами. На протяжении десятков лет нарастающий дисбаланс не в нашу пользу должен был бы лишить
Даже при том, что риски попыток со стороны Советского Союза напасть на Соединенные Штаты казались преувеличенными, нарушенное стратегическое равновесие, несомненно, имело бы геополитические последствия. Оно усугубило бы нашу слабость в силах, способных вести региональную оборону. Страны по периферии Советского Союза хотели бы заручиться безопасностью в своих регионах. Наши опасности не были сняты из-за преднамеренных действий советского военного давления. В революционный период можно предположить, что многие кризисы не были задуманы ни одной из сторон; советская готовность идти на риски обязательно должна была расти по мере движения стратегического баланса не в нашу пользу. Это не могло не деморализовать страны, ожидающие помощи от нас, были ли они связаны с нами союзническими узами или технически нет.
