Но для того чтобы вырвать острые зубы публичной критики, 6 февраля Никсон попросил своего заместителя министра обороны Дэвида Пакарда возглавить межведомственное рассмотрение программы ПРО. Его цель, как президент сказал мне, состояла в том, чтобы мы выглядели вдумчивыми. Это оказалось ошибочным расчетом. Как и в случае с Вьетнамом, попытка пойти с критиками на компромисс не помогла смягчить оппозицию, а только разожгла их аппетит. И подкрепила веру в то, что такое же политическое давление, которое привело к рассмотрению вопроса, могло бы заставить администрацию отказаться от ПРО вообще. «Нью-Йорк таймс», например, совершенно не оценила распоряжение президента провести это рассмотрение, а объяснила его – и не совсем уж неверно – давлением со стороны конгресса. Газета утверждала, что следующим шагом должно было бы стать выражение сомнения по всему спектру военных проектов: «Давление со стороны конгресса, которое заставило администрацию Никсона остановить размещение противоракетной обороны «Сентинел», знаменует новый здоровый настрой на Капитолийском холме, нацеленный на то, чтобы бросить вызов военно-промышленному комплексу, против которого президент Эйзенхауэр предупреждал еще восемь лет назад». И еще: «Теперь, когда осуществление этого права вынудило администрацию провести переоценку системы ПРО, появились обнадеживающие симптомы того, что больше подобных вопросов будет задано с Капитолийского холма»[75].
16 февраля влиятельный председатель объединенной комиссии конгресса по атомной энергии Чет Холифилд сказал, что выступит против любой противоракетной обороны против Китая или против строительства любой противоракетной площадки вблизи от его дома в Калифорнии. Такой подход, разумеется, не оставлял вообще никаких оснований для программы ПРО. 19 февраля сенатор Эдвард Кеннеди подхватил обвинение в том, что рассмотрение Пентагоном ПРО преследовало своей главной целью задачу успокоить критиков. 26 февраля в выступлении в Университете Миннесоты Хьюберт Хамфри сказал, что нам следует прекратить размещение системы ПРО и «начать как можно скорее переговоры с Советским Союзом по сокращению наступательных и оборонительных стратегических систем». 6 марта возглавляемый сенатором Альбертом Гором подкомитет по разоружению начал слушания относительно стратегических и внешнеполитических последствий системы ПРО. Практически все без исключения выступавшие с показаниями были настроены враждебно к противоракетной обороне.
Основания у оппозиции были разнообразными, страстными и необязательно последовательными. Шестеро выдающихся ученых – Ханс Бете, Герберт Йорк, Георгий Богданович Кистяковский, Джеймс Р. Киллиан, Вольфганг Панофски и Джордж Ратдженс – свидетельствовали в марте о том, что ПРО не надежна; система была также с технической точки зрения сложна для того, чтобы функционировать с требуемой точностью. Вторым аргументом было то, что, даже если бы ПРО работала, как запланировано, с ней легко можно было бы справиться при помощи различных контрмер с советской стороны. Увлеченный с большим энтузиазмом такой линией аргументации профессор Бете на открытом заседании обрисовал пять научных методов нанесения поражения системе ПРО.
С другой стороны, якобы неэффективная, ненадежная и легко поражаемая система ПРО рассматривалась как угроза, поскольку она могла разжечь гонку вооружений и тем самым с таким же успехом ослабить эффект сдерживания от стратегических вооружений. Утверждалось, что строительство ПРО подразумевало, дескать, что мы, вероятно, ждем советского нападения и стремимся его выдержать, хотя лучше было бы со стратегической точки зрения позволить Советскому Союзу считать, что запустим наши ракеты на предупреждение о нападении: «Если бы я был на месте русских, – сказал сенатор Фрэнк Черч перед подкомитетом сенатора Гора, – и знал бы, что немедленный ответ ракетой «Минитмен» явится американским ответом на любой первый удар по Соединенным Штатам, то не торопился бы начинать нападение, чем если бы считал, что Соединенные Штаты, вероятнее всего, будут полагаться на оборонительную систему, к которой я, как русский, отношусь с презрением. Другими словами, мне представляется, что сама по себе оборонительная система, о которой вы говорите… вполне может подвести русских к мысли о том, что они могли бы осмелиться на первый удар». Сенатор не объяснил, почему он чувствовал себя в большей безопасности, когда Соединенные Штаты могут защитить себя только при помощи мгновенной реакции, на которую дается всего 15 минут времени в плане предупреждения о нападении. Фактически речь шла о стратегии, которая не могла работать до тех пор, пока президент не уполномочит войсковых командиров представить первое предупреждение о советских ракетах, – предупреждение, которое позже может или не может оказаться правильным.
