Первой проблемой стало пересмотреть стратегию всеобщей ядерной войны. Согласно доктрине «гарантированного уничтожения», которой руководствовалась предыдущая администрация, мы сдерживали советское нападение поддержанием наступательных сил, способных достичь определенного уровня смерти среди гражданского населения и урона в промышленности[79]. Эта стратегия не была направлена на уничтожение ракет и бомбардировщиков; такой подход привязал бы нашу организационную структуру вооруженных сил к уровню вооруженных сил противной стороны – а именно этого сторонники «гарантированного уничтожения» старались избежать. Они предпочитали очевидную определенность абсолютного стандарта степени разрушения, выраженной в экономических терминах (системный анализ был, в конце концов, техническим средством работы экономиста), что освобождало нас от необходимости сравниваться с растущей советской мощью. Количество ядерного оружия, необходимого для достижения высокого уровня разрушительной силы, был четко определен и не был слишком большим.
Примечательно, но доктрину «гарантированного уничтожения» поддерживали либеральные сторонники контроля над вооружениями, которые, как предполагалось, были более всего озабочены проблемами гуманности, применяли наиболее негуманную стратегию ведения войны. Их аргументация состояла в том, что, чем ужаснее последствия войны, тем менее вероятно, что мы пойдем на нее, а чем более контролируемы ее последствия, тем больше риск того, что война на самом деле произойдет. В силу этого для Соединенных Штатов и Советского Союза целиться в население друг друга, чем целиться по ракетным базам противоположной стороны, было желательно. Если взаимное уничтожение было единственным путем, ни одна из сторон не прибегнет к ядерному оружию. Что произойдет в случае ошибки в расчетах, оставалось делом будущего. Как мы смогли бы защищать союзников при таких обстоятельствах, не анализировалось.
Дилемма, которая никогда не решалась при помощи данной доктрины, была сугубо психологической. Все было отлично, когда угрожаешь взаимным самоубийством во имя целей сдерживания, особенно в случае прямой угрозы национальному выживанию. Но ни один президент не может пойти на то, чтобы такого рода угроза была вполне вероятной, за исключением проведения дипломатии, которая предполагала бы высокую степень абсурдности, – а это, в свою очередь, было исключено в силу нашей политической системы, которая требует от нас руководствоваться принципами предсказуемости и умеренности. А если сдерживание не работало, и президент в итоге сталкивался с решением нанести ответный удар, то кто примет на себя моральную ответственность рекомендовать стратегию, основанную на массовом уничтожении гражданского населения? Как могут Соединенные Штаты удерживать своих союзников вместе, когда доверие к их стратегии утрачено? Как же нам поступить с советскими обычными вооруженными силами, если Советы считали, что мы имели в виду, когда говорили о базировании стратегии уничтожение гражданского населения?
Продвинувшись на шаг вперед, стратегия «гарантированного уничтожения» привела к чрезвычайному заключению о том, что уязвимость нашего гражданского населения является
