Я был также озабочен тем, что по мере приближения стратегического равенства между Соединенными Штатами и Советским Союзом стратегические войска могли бы быть применены в чем-то меньшем по масштабам, чем массированное наступление. Я обратил внимание президента в июне 1969 года на дилемму, с которой мы столкнулись бы, имей место ограниченное советское ядерное нападение, и попросил его дать распоряжение Пентагону разработать варианты стратегии на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, за исключением всеобщего ядерного вызова. Президент согласился. Распоряжения на этот счет были сделаны. Но весь наш военный механизм противится вторжению в стратегическую доктрину, даже когда речь идет о Белом доме, стремящемся оказать какую-то помощь. Когда я вступил в свою должность, бывший министр обороны Роберт Макнамара сказал мне, что он пытался в течение семи лет дать президенту больше возможностей. Но в итоге он сдался, по его словам, перед лицом бюрократической оппозиции и решился на импровизацию. Я был настроен добиться большего; но успех был только частичным. Ответственные за формирование гражданской обороны люди осторожничали, потому что многовариантность потребовала бы каких-то новых сил, сложных бюджетных решений. Командующие видами вооруженных сил тоже действовали неохотно, потому что они предпочитают обсуждать уровень своих видов войск, скорее торгуясь друг с другом, чем ставить их в зависимость от милости гражданских аналитиков, которые, как показывает опыт, предпочитают скорее ослабить, чем усилить. А поскольку наши военные операции планируются объединенными командованиями, не подчиненными военным службам, различные начальники штабов больше разбираются в закупочных предприятиях, чем в организациях, ответственных за реализацию стратегии. Они с большим подозрением относятся к любым формулированиям доктрин, которые позже могли бы помешать их решениям о закупках. Так случилось, что конкретная президентская директива 1969 года с запросом об аргументации военно-морских программ так и не получила удовлетворительный ответ в течение восьми лет, пока я служил в Вашингтоне. Такая реакция всегда была не только проявлением неподчинения, но также и совершенно бесполезна. Несмотря на напоминания каждые полгода, директива считалась невыполненной в отчетных документах, когда мы покинули свои посты. Аналогичный подход существовал и в других службах.
Несколько боˊльший прогресс был достигнут в разработке более избирательной стратегии всеобщей войны, частично в силу значительного давления со стороны Белого дома. Объединенный комитет начальников штабов пошел на сотрудничество, поскольку там понимали, что доктрина «гарантированного уничтожения» неизбежно привела бы к политическим решениям прекращения или пренебрежения в плане совершенствования наших стратегических сил, а со временем и их сокращения. В силу этого мы разработали в 1969 году новые критерии «стратегической достаточности», который увязал наше стратегическое планирование с уничтожением не только гражданского населения, но также и военных целей. Эти критерии «стратегической достаточности» имеют свое разумное обоснование, а не действуют чисто рефлекторно. Они вооружили нас, по меньшей мере, теоретической возможностью применить силы для целей, выходящих за пределы массового уничтожения населения.
Перевод этих доктринальных инноваций в оперативные планы оказался гораздо сложнее. Планирование началось немедленно, но оно не было завершено вплоть до вступления Джеймса Р. Шлезингера в должность министра обороны (1973–1975 годы). Тогда были выдвинуты и некоторые новые варианты целей. К сожалению, ко времени их разработки они уже оказались устарелыми в силу технологического прогресса. Ожидаемое количество жертв в ядерной войне удвоилось даже для минимальных ядерных вариантов. Министр обороны Гарольд Браун продолжил эти действия в администрации Картера. Принятие более избирательной ядерной стратегии, сохранение, по крайней мере, какой-то надежды на цивилизованную жизнь остается и по сей день одной из самых трудных задач, которые следовало решать, что требовало значительной перетряски всего нашего военного механизма. Если бы мы эту проблему не решили, она рано или поздно привела бы к параличу всю нашу стратегию и внешнюю политику.
