Ричард Никсон унаследовал весь этот бурлящий котел. Из всех вариантов он, вероятно, менее всего подходил для акта о помиловании, который мог бы привести к примирению с ответственными членами оппозиции. Видя себя, так или иначе, в качестве объекта либерального заговора с целью уничтожить его, он никак не мог заставить себя относиться к пертурбациям, вызванным Вьетнамской войной, как к чему-то иному, чем продолжение старых нападок на его политическое существование. Хотя он симпатизировал страданиям истинных протестантов гораздо сильнее, чем они это представляли, но никогда не собирал всю свою уверенность в собственных силах и широту духа и взглядов, чтобы установить с ними какую-то связь. Он признавал их предположения о том, что мы столкнулись со смертельной внутренней борьбой; но по ходу дела он лишь усилил и усложнил свою озлобленность.
Справедливость заставляет признать, что ему был оказан минимум поддержки. В конце концов, к Хьюберту Хамфри, вся жизнь которого была стремлением к примирению, вряд ли отнеслись лучше во время его кампании по выборам в президенты. А после того как Никсон победил, те, кто привел к нашему участию во Вьетнаме, сперва заняли нейтральные позиции, а потом перешли в оппозицию, взвалив на Никсона ответственность за войну, которую он получил в наследство, и нападая на него во имя решений, которые они сами не отстаивали и не претворяли в жизнь, когда у них была такая возможность.
Администрация Никсона приступила к работе, будучи полна решимости покончить с нашим участием во Вьетнаме. Но вскоре столкнулась с реальностью, которая мучила ее предшественницу. На протяжении жизни почти целого поколения безопасность и прогресс свободных народов зависели от веры в Америку. Мы не могли просто взять и уйти из дела, в которое были вовлечены две администрации, пять союзных стран и 31 тысяча погибших, так, как будто мы переключаем телевизионный канал. Многие требовали от нас «пойти по пути де Голля»; но они не учитывали того, что даже де Голлю понадобилось четыре года, чтобы вывести свою страну из Алжира, потому что он тоже полагал важным для Франции выйти из этих родовых мук, сохранив в целостности внутреннее единство и международный статус. Он вытащил Францию из Алжира, представив это как результат политического акта, а не краха, таким образом, что это выглядело как национальное решение, а не бегство.
Такое окончание войны было даже еще важнее для Соединенных Штатов. Будучи руководителем демократических союзов, мы должны были помнить, что множество стран и миллионы людей опирались в деле своей безопасности на нашу готовность помогать нашим союзникам, в опоре именно на нашу уверенность в самих себе. Ни один серьезный политический деятель не позволит себе поддаться на модное развенчание таких понятий, как «престиж» или «честь», или «доверие». Для великой державы бросить на произвол судьбы малую страну и отдать ее в руки тирании только для того, чтобы обрести передышку от наших собственных родовых потуг, как мне казалось и как мне до сих пор кажется, – было глубоко аморально и деструктивно для наших усилий построить новый и, в конечном счете, более мирный образец международных отношений. Мы не могли придать новую жизнь Североатлантическому альянсу, если правительства стран его членов были переполнены сомнениями относительно американской стойкости. Мы не смогли бы сподвигнуть Советский Союз на понимание необходимости взаимной сдержанности, если бы фоном для этого была бы наша капитуляция в крупной войне. И мы не добились бы нашего открытия Китаю, если бы наша ценность как противовеса, как оказалось, была бы сведена к нулю из-за краха, который представил бы нас как никоим образом не влияющих на азиатскую безопасность. Наш успех в ближневосточной дипломатии зависел бы от степени убежденности нашего союзника в нашей надежности, а наших противников в том, что мы невосприимчивы к угрозам военного давления или шантажа. Несомненно, американский народ хотел прекращения войны, но все опросы и фактически само избрание Никсона (и голос Уоллеса) в равной мере показали, что люди видели цели своей страны почетными и вряд ли получили бы удовольствие от унижения Америки. Новая администрация должна была уважать озабоченности противников войны, но так же и страдания и муки семей, чьи сыновья пострадали и погибли ради своей страны, и тех, кто не хотел бы считать, – постфактум, – что их жертва была напрасной.
