Принципы чести Америки и ответственности Америки не были пустыми фразами для меня. Я их ощущал с большой силой. Я родился в Германии в баварском городе Фюрт за полгода до попытки Гитлера осуществить «пивной путч» в баварской столице Мюнхене. Гитлер пришел к власти, когда мне было 9 лет. Нюрнберг, с которым Фюрт был по соседству с такими же физическими и психологическими связями, как Бруклин с Нью-Йорком, был известен своей поддержкой нацистов, массовыми сборищами нацистской партии и печально знаменитыми расовыми законами. До своей эмиграции в Америку моя семья и я пережили нараставшие гонения и дискриминацию. Мой отец потерял работу учителя, которой занимался всю свою жизнь, друзья времен молодости моих родителей сторонились их. Я был вынужден ходить в отдельную еврейскую школу. Каждый шаг по улице превращался в риск, так как мои немецкие сверстники легко могли побить еврейских детей, а полиция при этом не вмешивалась бы.
В тот период Америка приобрела для меня некие удивительные качества. Когда я был мальчиком, она стала мечтой, удивительным местом, где толерантность была естественным явлением, а личная свобода не вызывала сомнений. Даже узнав позже, что Америка тоже имела множество проблем, я никогда не забывал, какой душевный подъем возникал у жертв преследований, у моей семьи и у меня во время долгих лет жестокости и унижения. Я всегда помнил то волнение, которое испытал, когда впервые прошел по улицам Нью-Йорка. Увидев группу мальчиков, я стал переходить на другую сторону, чтобы меня не побили. И потом я вспомнил, где нахожусь.
У меня всегда было поэтому особое чувство того, что значит для меня Америка, которое рожденные там граждане, вероятно, считали само собой разумеющимся. Я не мог принять самобичевание, когда каждое несовершенство рассматривается как повод очернить драгоценный эксперимент, значение которого для остального мира стало частью моей жизни. Я был безмерно признателен за получение возможности отплатить свой долг обществу, пороки которого признавал, но и видел их в иной проекции; они не могли затмить для меня все величие, весь идеализм, всю гуманность и все воплощение надежд человечества этого общества.
Внутреннее смятение от вьетнамских дебатов в силу этого причиняло мне глубокую боль. Я не соглашался со многими из решений, которые привели к тупиковой ситуации в Индокитае. Однако я чувствовал, что мое назначение на высокий пост предопределяло ответственность в плане оказания помощи в деле окончания войны таким образом, который отвечал бы самоуважению Америки и надеждам, которые все мужчины и женщины доброй воли возлагали на ее мощь и цели. Мне казалось важным, чтобы Америка не была унижена, не была поколеблена, чтобы она покинула Вьетнам таким образом, что даже протестующие могли бы позже видеть в этом отражение выбора, сделанного Америкой со всем достоинством и самоуважением. По иронии судьбы, в свете последовавших обвинений в «историческом пессимизме», обрушившихся на меня, именно вопрос нашей веры в самих себя и в наше будущее я считал главным в развязке во Вьетнаме.
Я верил в моральное значение принявшей меня страны. Америка, одна из числа свободных стран, была достаточно сильна для того, чтобы гарантировать глобальную безопасность от сил тирании. Только Америка имела и мощь, и порядочность, чтобы вдохновлять другие народы, боровшиеся за свою идентичность, за прогресс и достоинство. В 30-е годы прошлого столетия, когда демократические страны столкнулись с самой серьезной опасностью, Америка ждала своего часа, чтобы прийти на помощь Европе. А сейчас не было никого, кто пришел бы на помощь Америке, если бы мы отказались от наших международных обязательств или если бы мы поддались чувству ненависти к самим себе.
В отличие от большинства своих современников я пережил хрупкость ткани современного общества. Я видел, что наиболее вероятным исходом распада общественных связей и подрыва всех основных ценностей является экстремизм, отчаяние и варварство. Люди не должны терять веру в себя; те, кто погряз в поношении несовершенств своего общества или превращает их в оправдание нигилистических оргий, как правило, кончают разрушением всех общественных и моральных ограничений; в итоге же своими безжалостными нападками на все убеждения они умножают страдание.
