Никсон получил краткую информацию о наступлении противника в Овальном кабинете, будучи заваленным папками со справочниками с нескрепленными страницами, составленными моими сотрудниками и Государственным департаментом для каждой отдельной страны, которую он собирался посетить. (Позже Никсон привык использовать Овальный кабинет в основном для протокольно-церемониальных случаев; он обычно предпочитал работать в своем неофициальном кабинете в здании исполнительного управления.) Никсон просматривал книги, которые следовало запомнить, жалуясь на то, что ему требуются на это большие усилия. Он тоже был возбужден. Все его инстинкты говорили о том, что надо сурово ответить на циничный маневр Ханоя. Годами он осуждал своего предшественника за слабость в реагировании на коммунистические шаги. Но он также очень хотел, чтобы его первая зарубежная поездка в качестве президента была успешной. Американские ответные меры могли бы вызвать волнения в Европе; пассивность могла бы придать смелости нашему противнику. Никсон не сразу решил эту дилемму. Единственной реакцией Белого дома в день начала наступления был мой телефонный звонок советскому послу Добрынину. Президент, как я сказал, хотел, чтобы Москва поняла, что, если северные вьетнамцы продолжат наступление, мы нанесем ответный удар.
Но на следующий день, 23 февраля, находясь в воздухе на пути из Вашингтона в Брюссель, Никсон принял решение; он неожиданно приказал бомбить камбоджийские схроны. Мне казалось, что такого масштаба решение не могло так просто быть передано в Вашингтон и Сайгон телеграммой с борта номер один президентского самолета без консультаций с соответствующими официальными лицами или в отсутствие детального плана урегулирования последствий. В силу этого я рекомендовал Никсону отложить окончательное «приведение в исполнение» этого приказа на 48 часов и отправил «молнию» полковнику Александру Хэйгу, в то время являвшемуся моим военным помощником в Вашингтоне, с просьбой встретить меня в Брюсселе вместе с экспертом из Пентагона. Я хотел обговорить военную операцию еще раз и выработать дипломатический план.
Хэйг, Холдеман (представлял Никсона, который не мог участвовать во встрече, не привлекая внимания), офицер по вопросам планирования в Пентагоне, и я встретились на борту президентского самолета в брюссельском аэропорту утром 24 февраля, как раз накануне выступления Никсона в штаб-квартире НАТО. Самолет, который использовал Никсон, был построен под функциональные требования Джонсона. Непосредственно за отсеком для президента находилось пространство для заседаний со сверхогромным креслом, вписывающимся в полукруглый стол; и стол, и кресло были оснащены кнопками, которые позволяли им жить своей жизнью. Кресло могло принимать различные положения; стол мог подниматься и опускаться при помощи гидравлического привода. Если нажать не ту кнопку, то стол медленно уходил вниз, зажимая беспомощного человека в кресле; ситуация становилась напряженной, если кресло одновременно начинало подниматься. В этой ужасной обстановке мы вырабатывали инструкции по ведению бомбардировок схронов противника. Бомбардировки будут ограничены пределами примерно 8 километров от границы; мы не станем объявлять о налетах, но признаем их осуществление, если Камбоджа станет протестовать, и предложим выплатить компенсацию за любой ущерб, нанесенный гражданским лицам. За весьма короткий срок, который у нас был в распоряжении, мы выработали и военный, и дипломатический график, как и руководство к брифингу для прессы. Хэйг и эксперт из Пентагона немедленно улетели в Вашингтон для информирования Лэйрда. Никсон позже в Лондоне дал Роджерсу туманный отчет о своих мыслях, но без детализации.
Еще до окончания этого дня Лэйрд телеграфировал о своем особом мнении из Вашингтона. Он считал, что будет невозможно держать бомбежки в секрете, с прессой будет трудно справиться и трудно будет обеспечить поддержку со стороны общественности. Он настаивал на отсрочке до того времени, когда провокация станет более наглядной. Это было характерно для преобладающих настроений колебаний, страх разбудить спящего зверя общественного протеста. Оглядываясь назад, удивляешься, до какой степени все мы были заточены на правовом вопросе о том, было ли нарушено понимание, а не на 400 американских смертях еженедельно, которыми Ханой старался сломить нашу волю до того, как мы смогли бы выработать какой-то курс действий. Еще более удивительным сейчас представляется то, что в течение всего этого периода никто серьезно не рассматривал возобновление бомбардировок Северного Вьетнама. Прекращение бомбардировок, начатое для ускорения урегулирования, подходило к концу само по себе.
