Но корни проблемы лежали по-прежнему намного глубже. Северные вьетнамцы считали себя ведущими борьбу не на жизнь, а на смерть; они не относились к переговорам как к некоему предприятию, отдельному от борьбы; переговоры были ее формой. Для них парижские переговоры были не механизмом урегулирования, а инструментом политической войны. Они, эти переговоры, были оружием, используемым для того, чтобы извести нас психологически, расколоть нас и наших южновьетнамских союзников и разделить наше общественное мнение путем туманных намеков на решение проблем, которые ускользают и недостижимы из-за глупости или упрямства нашего правительства. Северные вьетнамцы были озабочены тем, чтобы мы не использовали сам факт переговоров для мобилизации поддержки со стороны общественности; они ни за что не пойдут на компромисс, потому что любое проявление «прогресса» могло бы усилить наш напор. Они предпочитали секретные переговоры, потому что это давало им возможность проводить рекогносцировку территории, не платя определенную цену за видимость прогресса. Если они регулировали какой-то вопрос, их мотивация заключалась в том, чтобы получить максимум внутреннего воздействия на Соединенные Штаты. Прекращение бомбардировок произошло как раз накануне выборов 1968 года для того, чтобы связать обязательством обоих президентских кандидатов; форма стола для переговоров была согласована как раз накануне инаугурации для того, чтобы не допустить укрепления позиции новой администрации, которая начинала бы с «успеха». На протяжении всей войны нас упрекали в том, что северные вьетнамцы проявляют большую разумность в отношении своих гостей, особенно тех, кто выступает против администрации. Этих гостей принимали с большой любезностью и набором умелых и интригующих кодовых слов, которые позволяли делать множество разных толкований, ни одно из которых не было настолько четким или твердым, чтобы быть надежным, или что-то значащим, как это представляли себе их гости. Все эти слова исчезали, как только мы начинали их проверять на серьезных встречах.
Успех северовьетнамской дипломатической кампании за прекращение бомбардировок подтвердил их веру в переговоры как форму ведения психологической войны. Они вторглись в Южный Вьетнам, Лаос и Камбоджу значительными силами, не будучи на это спровоцированными. Они вопиющим образом нарушили Женевское соглашение 1962 года по Лаосу, участником которого были и мы. И, тем не менее, когда Соединенные Штаты попытались добиться выполнения международных договоренностей и сохранить свободу союзных народов, Ханой потребовал прекратить бомбардировки в качестве входного билета в конференц-зал на переговоры и добился своего.
С точки зрения переговоров наилучшей стратегией для нас было бы формулирование очень щедрого предложения, а затем отстаивание его без каких-либо дальнейших уступок вплоть до достижения взаимности. Но мы пока придерживались твердой позиции, оказались подвержены давлению изнутри и со стороны бюрократического аппарата, что дало Ханою даже больше стимулов для упорства и непреклонности в отстаивании своих условий. В качестве альтернативы мы могли бы сделать один или два примирительных жеста в плане снижения масштабов военных действий и вывода с целью демонстрации своей доброй воли, но потом отказались и не стали больше этого делать, ожидая каких-то уступок со стороны Ханоя. Это тоже исключалось в силу нашей внутренней обстановки. Ханой использовал каждый шаг в направлении деэскалации или вывода как доказательство обоснованности своего дела, а затем осудил эти действия как недостаточные. Определение «достаточности» стало максимальной позицией Ханоя. Мы потратили большую часть энергии фактически на переговоры сами с собой.
Парижские переговоры быстро пошли по заведенному шаблону. В зале заседаний северные вьетнамцы вели себя так, будто суровый наставник, бранящий напроказившего ученика; ученика оценивают по ответам на вопросы, в формировании которых он не имеет права участвовать, на основе критериев, определенных исключительно преподавателем. За пределами конференц-зала северные вьетнамцы создали впечатление, будто бы переговоры уподобились детективной истории. Они швыряли слабые намеки относительно тех ответов, о которых мы должны были только догадываться. Если бы мы не смогли найти разгадку, война продолжалась бы, и нас обвиняли бы в том, что мы «упустили возможность». Многие из наших критиков соглашались с таким ходом вещей. Никто не подвергал сомнению этот факт во время наших внутренних дебатов; едва ли кто-либо задавался вопросом, почему Ханой не выдвигает вразумительное предложение и почему они действуют с такими недомолвками и так уклончиво. Конечно, когда Ханой был окончательно готов к урегулированию (в октябре 1972 года), то оказался вполне искусным в настоящих переговорах, способным выдвигать конкретные предложения точно так же, как прежде он умело пудрил мозги, и был нетерпелив, точно так же, как раньше склонен к затягиванию дел.
