Я был в отчаянии. Роджерс, на мой взгляд, отбросил важные элементы в нашей позиции без малейшего намека на взаимность и без какой-либо особой цели; он разбазаривал козыри ради однодневного заголовка в прессе – предположив, что переговоры вообще когда-либо смогут благополучно пройти. Никсон был настроен по-философски. Нет ничего более искаженного, чем представление о Никсоне как о величественном президенте, отдающем приказы забитым подданным. Никсон терпеть не мог отдавать прямые приказы – особенно тем, кто мог бы не согласиться с ним. Он редко кого-то приструнивал; он бы никогда не смог осадить члена кабинета. Сталкиваясь с неподчинением, он старался завершить свое дело без ведома совершившего такое человека. Это помогало достигать цели, но мало что делало в плане укрепления дисциплины и сплоченности. Почти всегда это демонстрировало окружающим отсутствие единства, что они могли бы пытаться использовать в своих интересах. Со временем это привело к расколу администрации, в которой, находясь под давлением, почти каждый ее член заботился сам о себе. Именно в чувстве изолированности, которое такие ситуации вызывали в Никсоне, и недостатка сплоченности среди его команды, преимущественно коренились ключевые причины Уотергейта. Такой была реакция Никсона на ошибку со стороны Роджерса. Он не повторил свою стратегию государственному секретарю и не созвал встречу советников для того, чтобы отстоять свой подход. Вместо этого 11 марта он отправил меня на встречу с Добрыниным, чтобы сказать ему, что советское впечатление относительно изменения в позиции США «преждевременное». 14 марта я деликатно объяснил Роджерсу, что главной заботой президента является начало конфиденциальных переговоров на двусторонней основе между нами и Ханоем, перед тем, как расширить их для включения Сайгона и НФО. Роджерс ответил просто: он «очень хотел», чтобы переговоры начались.
Лэйрд пошел по его стопам с односторонним шагом в военной области. 1 апреля после нескольких встреч по этому вопросу Никсон издал директиву, запрещавшую любые предложения по снижению военной активности вне контекста взаимного вывода войск. В тот же самый день Пентагон открыто объявил, что мы более чем на 10 процентов сокращаем количество самолето-вылетов бомбардировщиков В-52, начиная с 30 июня по бюджетно-финансовым соображениям. Когда я выразил недовольство, Лэйрд весело объяснил, что не может оплачивать более частые вылеты после 30 июня и что фактически продолжает сохранять частоту вылетов на три месяца больше, чем было запланировано его предшественником. Ни президент, ни я не были в курсе этого плана или заявления Пентагона.
У меня не было четкого представления о том, сколько конкретно должно быть вылетов В-52, но я хотел бы беречь не так уж и много наших козырей на переговорах. Если мы собирались снижать военную активность, это должно быть частью переговорного процесса; самым худшим способом для реализации этого действия был бы его односторонний характер в результате бюджетного прессинга. При отсутствии готовности президента вступать в конфронтацию со своим министром обороны я обсудил с Лэйрдом довольно амбициозное заявление для прессы: «Соединенные Штаты придерживаются принципиальной позиции, согласно которой сокращения военных операций должны осуществляться в результате поэтапного взаимного вывода внешних сил. Цифры бюджетного финансирования будут приведены в соответствие с этой политикой на основе периодического пересмотра».
Но ущерб был нанесен. Один журналист сказал мне, что он расценил сокращение, связанное с бомбардировщиками В-52, как сигнал для обоих – и Ханоя, и Сайгона, «потому что вы не поступаете так по бюджетным соображениям». Он сказал, что это может быть понято Ханоем не иначе, как шаг в направлении вывода наших войск, а Сайгоном – как предупреждение о том, что существуют жесткие пределы обязательств Соединенных Штатов. Он был прав в своих обоих суждениях, хотя и был слишком высокого мнения о нас в плане вдумчивой подготовки такого плана. В конечном счете, мы делали хорошую мину при плохой игре. Посол Лодж получил указание сослаться на сокращение В-52-х в открытом выступлении на парижских мирных переговорах. Президент сослался на сокращение вылетов в речи 3 ноября. Ни тогда, ни позже суровые руководители в Ханое не признали этих уступок. Они не платили за подарки, которые уже положили в карман.
Наша политика постоянно была чревата риском завести нас в трудное положение. С Ханоем мы рисковали утратой наших позиций из-за ряда безответных уступок. Дома, чем больше мы старались ублажить наших критиков, тем больше мы разочаровывали тех, кто хотел поддержать стратегию победы, но кто не мог понять продолжающихся жертвоприношений во имя чего-то такого неуловимого, как почетный уход. И мы не получали одобрения со стороны тех, кто хотел превратить войну в моральный урок о несовершенствах Америки, даже после того, как вышли далеко за рамки программы, за которую они проводили демонстрации всего лишь девять месяцев назад.
