Третьей темой дебатов был вопрос о деэскалации действий на поле боя. Наша делегация на переговорах в Париже предполагала (как оказалось, ошибочно), что Ханой поднимет этот вопрос, и настаивала на том, что нам следовало бы ответить на него. Государственный департамент и наша парижская команда утверждали, что мы должны были предложить обсудить уменьшение ударов бомбардировщиков В-52, наступательных операций США и запрещение применения артиллерии. Но наш командующий армией в Сайгоне и объединенный комитет начальников штабов категорически выступили против, настаивая на том, что такого рода меры приведут к тому, что противник перехватит инициативу, и это позволит ему нарастить свои силы в населенных районах. Это тоже оказалось спорным вопросом, поскольку Ханой никогда не проявлял ни малейшего интереса к снижению масштабов боевых действий, даже если мы действовали в этом плане в одностороннем порядке. Северные вьетнамцы были меньше заинтересованы в прекращении военных действий, чем даже в достижении победы в них.
В противовес непреклонности Ханоя у нас был некий встроенный импульс впечатлительной бюрократии, которая на этой стадии вообще не была связана дисциплиной стратегии переговоров. Какой бы ни была администрация и независимо от проблемы, американские участники переговоров обычно любят добиваться успеха. Они заваливают Вашингтон предложениями по выходу из тупика; они без устали обдумывают разные инициативы. Незаметно поначалу, они склонны добавлять свое собственное давление к предложениям другой стороны. Учитывая высокие ставки, они делают расчет на готовность к компромиссам или, по крайней мере, на видимость такового, они становятся нетерпимыми к тупиковым ситуациям. Поскольку решения Вашингтона зачастую принимаются на основе состязательности процесса, участники переговоров чувствуют себя в безопасности, настаивая на далеко идущих уступках, будучи в полной уверенности в том, что другие ведомства, придерживающиеся противоположного мнения, будут также пристрастными в своем противодействии. И президенту остается искать компромисс между соперничающими давлениями, а не заниматься разработкой какой-либо стратегии. И если он не торопится возобладать над этим процессом и заняться детальной разработкой, то рискует тем, что любой бюрократический претендент станет проводить свой излюбленный курс в одностороннем порядке.
Так и было с переговорами в Париже. В течение февраля и начала марта шло постоянное давление от нашей делегации в Париже с тем, чтобы начались закрытые переговоры с северными вьетнамцами, в основе которых лежали бы всякого рода компромиссные планы. Когда первая значительная закрытая встреча в итоге произошла 22 марта, результатом были не переговоры, а северовьетнамские требования безоговорочного вывода всех американских войск и ликвидации администрации Тхиеу-Ки-Хыонга[99].
Вместо того чтобы подвести итоги, различные министерства и ведомства прореагировали выдвижением, как представляется, бесконечных идей в плане компромисса.
Роджерс стал первым, кто пробил мимо цели. Во время разговора с советским послом Добрыниным 8 марта Роджерс в одностороннем порядке отказался от подхода двух дорожек, отделив военные и политические вопросы. Роджерс сказал Добрынину, что мы хотим говорить о политических и военных вопросах одновременно. Вопреки решению президента не проводить закрытые переговоры в то время, когда Сайгон подвергается обстрелам, Роджерс предложил немедленные закрытые переговоры с Ханоем. Вопреки прецеденту, он подразумевал участие в конфиденциальных переговорах Сайгона и НФО. Роджерс даже не потребовал прекращения нападений на крупные населенные центры в качестве условия. Неудивительно, что Добрынин ответил, что, как ему представляется, услышанное им означает важное изменение в нашей позиции.
