3 апреля я официально предложил президенту провести миссию Вэнса. Я указал на дилеммы, лежащие в основе переговоров, когда они велись в Париже. Мы должны убедить американскую общественность в том, что стремимся урегулировать войну, а Ханой в том, что мы не так уж и стремимся к этому и что с урегулированием можно было бы и подождать. Мы должны продолжать оказывать военное давление, достаточное для того, чтобы удерживать Ханой от превращения переговоров в очередной Панмунчжон, но не действовать так провокационно, чтобы постараться свести войну к победному финишу. Нашему правительству следует быть достаточно дисциплинированным, чтобы выступать согласованно. Отношения с Сайгоном должны быть довольно тесными, чтобы лишить возможности Ханой рассчитывать на то, что переговоры могут быть использованы для деморализации южновьетнамского правительства. Я сомневался в нашей способности выполнить эти условия. Я считал, что финансовое давление и неизбежный поэтапный выход сократят наши военные операции без какой-либо надежды на взаимность. В парижской делегации отсутствовала дисциплина; наши внутренние расхождения делали невозможной выработку согласованной последовательной политики или недопущение колебаний между крайностями. Росло бы искушение выместить наше разочарование на Сайгоне. Скорейшее урегулирование было в наших интересах, потому что, как я подозревал, все описанные мной направления приведут к ситуации, в которой наша программа-минимум сегодня будет намного сильнее нашей программы-максимум год спустя. Но Ханой вряд ли сдвинется без некоторого нажима. В силу этого советское участие могло бы стать решающим.
По всем этим причинам я рекомендовал, чтобы я связался с Добрыниным и предупредил его о том, что американо-советские отношения находятся на перепутье. Президент, как я бы сказал Добрынину, готов добиваться прогресса в американо-советских отношениях по широкому фронту. Но главным препятствием служит Вьетнамская война. Для того чтобы выйти из тупика, Никсон готов направить высокопоставленную делегацию в Москву во главе с Сайрусом Вэнсом с целью немедленно согласовать принципы ограничения стратегических вооружений. Находясь в Москве, Вэнс будет уполномочен также встретиться с представителем делегации Северного Вьетнама и договориться с ним о военном и
Я сказал президенту и предложил намекнуть Добрынину, что этот ход действий не должен получать одобрения до тех пор, пока президент не будет готов предпринять «жесткие шаги по немедленной эскалации», если все обернется провалом.
Мирные условия в моей памятной записке Никсону шли намного дальше того, что обсуждалось в нашем правительстве или, если уж на то пошло, заявлялось большинством «голубей». Они превзошли, например, условия платформы «голубей», потерпевшей поражение на демократическом конвенте восемь месяцев назад. В них входило прекращение огня – на тот период этому яростно противился Пентагон. Принимался полный вывод (без сохранения остающихся войск), давалось согласие на определенную роль НФО в политической жизни Сайгона. Мы очень мало что знали о Ханое в то время, чтобы понимать, что его руководители были заинтересованы в победе, а не в прекращении огня, и в политическом контроле, а не в определенной роли в свободных выборах.
Утром 5 апреля, когда я говорил с президентом в Ки-Бискейне, он сомневался, сработает ли то, что он назвал «хитрым ходом Вэнса». Но согласился с тем, что следует предпринять какой-то дипломатический шаг. 12 апреля 1969 года, чтобы поставить вопрос ребром, я направил президенту памятную записку, в которой повторил предложение использовать предложенные мной положения на встрече с Добрыниным, назначенной на 14 апреля. Никсон одобрил это на полях своей рукой несколькими пометками, в которых продлевался окончательный срок до двух месяцев (а не шесть недель, как это было раньше) и были более открытыми, чем в моем проекте, в вопросе о предложении относительно перспектив экономического сотрудничества с Советами.
