30 июля Никсон сделал неожиданную остановку в Сайгоне во время своего мирового турне. Он отправился туда вопреки советам его секретной службы, и по соображениям безопасности о его остановке в Сайгоне не объявлялось вплоть до последнего момента. Никсона быстро увезли из аэропорта в президентский дворец на вертолете, который, как казалось, резко поднялся вверх, чтобы не оказаться в зоне поражения снайпера, а затем стремительно пошел вниз, словно камень, между деревьями служебных помещений резиденции Нгуен Ван Тхиеу. Я никогда не знал, как часто тренируются пилоты, репетируя такой маневр, или как такой риск сравним с возможностями снайперского огня. Никсон сказал Тхиеу, что продолжение выхода необходимо для сохранения поддержки со стороны общественности. Он также утверждал, что важно, чтобы сокращения проводились в соответствии с регулярным графиком и по нашей собственной инициативе. Мы явно встали на путь ухода из Вьетнама – на основе переговоров, если получится, в одностороннем порядке, если будет необходимо.
В июне я сделал еще одну попытку на переговорах, через моего старого друга Жана Сентени, бывшего французского представителя в Ханое. Супруга Сентени Клод летом 1953 года посещала международный семинар в Гарвардском университете, который я вел для подающих надежду молодых иностранных руководителей. Она была писателем и историком, и такой же красивой, как и умной. После того как она вышла замуж за Сентени, я иногда посещал их квартиру на улице Риволи, выходящую на сад Тюильри. Сентени был элегантным высокообразованным человеком, который в годы, когда не было контактов между Соединенными Штатами и Ханоем, дал первые представления о французском менталитете. Он много времени потратил на изложение мне своего опыта жизни в Ханое и своих оценок нашего участия в делах Вьетнама. Подобно многим французам, работавшим в Индокитае, он считал наше предприятие безнадежным – подход с некоторой долей национализма: как могла Америка предположить, что она сможет выиграть там, где Франция проиграла? В отличие от многих своих соотечественников он понимал важность почетного ухода для Америки и других свободных народов. Я не сомневался в том, что он станет докладывать о наших контактах своему правительству. Это имело второстепенное значение, поскольку эти знания не давали Франции никаких односторонних преимуществ. Это удовлетворяло лишь любопытство, но никак не влияло на политику. Я доверял чести и надежности Сентени в том, на что он готов был пойти. Ему также доверяли и северные вьетнамцы. Большего от посредника и не надо ждать.
Значит, 24 июня я предложил президенту пригласить Сентени в Америку для изучения новой инициативы: «Я понимаю ситуацию таким образом, что, учитывая нынешнее душевное состояние Ханоя, новые заходы, по всей вероятности, никакой большой роли не сыграют. Однако я считаю, что нам следует сделать еще одну попытку, так, чтобы числилось, и из-за отсутствия реального продвижения на парижских переговорах». Сентени встретился с президентом в Овальном кабинете 15 июля. Поскольку никто не знал о его присутствии в Соединенных Штатах, я должен был выступить в качестве переводчика. Учитывая слабоватый уровень моего разговорного французского, это, конечно, мало кому помогло в точности понимания. Сентени отметил, что был бы готов посетить Ханой по нашему поручению и передать послание. Параллельно он предложил организовать встречу между мной и Ле Дык Тхо, ведущим членом политбюро, который время от времени посещал Париж и участвовал в закрытых переговорах с Гарриманом.
Мы выбрали первый путь. Было подготовлено частное послание от Никсона для Хо Ши Мина. Мы попросили Сентени вручить его лично в Ханое. В послании подчеркивалась наша приверженность делу мира; предлагалось обсудить планы Ханоя вместе с нашими. Письмо заканчивалось так:
