Главный вызов перед новой администрацией Никсона был таким же, что и перед де Голлем в связи с Алжиром: вывод как проявление политики, а не результат краха. А для Соединенных Штатов это было даже еще важнее, поскольку от их стабильности зависели многие другие страны. Но де Голлю повезло с его оппозицией; она шла от тех, кто хотел победы и кто считал, что он шел на слишком большие уступки. Это давало ему поле для маневра с алжирскими повстанцами; они были вынуждены рассматривать альтернативу де Голлю как худший вариант. Наша оппозиция шла от тех, кто хотел более высоких темпов вывода войск, если не поражения, и это выбивало у нас из-под ног все переговорные позиции. Наши враги только выигрывали от нашего внутреннего краха. В силу этого, – даже несмотря на то, что каждый опрос общественного мнения показывал, что большинство американского народа жаждало почетного решения и было твердо настроено против капитуляции, чувство, вокруг которого Никсон был способен умело сплотить всех во многих случаях, – инерция американской политики вела в направлении односторонних уступок. Для администрации Никсона удерживать эти бурные силы в упряжке, пока мы вырабатывали политику уверенности в себе во время упорядоченного ухода, было немалым подвигом. И действительно, сохранять инициативу на протяжении четырех лет и суметь провести компромиссное урегулирование и установить баланс сил на территории Вьетнама, несмотря на всю его ненадежность, было проявлением политической ловкости.
Нет противоречия в том, что проблема оказалась намного сложнее, чем предполагалось. Изменчивые национальные настроения затронули самое больное место у Никсона. Он предпринял инициативы, изменившие курс его предшественника; он вывел войска и снизил накал войны – все шаги были навязаны ему группами представителей высших элит, которым он, с одной стороны, не доверял, а, с другой, завидовал. И вместо бурных оваций подвергся жесткой критике за то, что двигался недостаточно быстро по пути, ступить на который они даже не собирались. Не нужно большого ума, чтобы прийти к выводу, что на самом деле он столкнулся не с принципиальным разногласием, а с либеральным заговором, который замышлял уничтожить его, начиная еще с «дела Элджери Хисса». Все старые враги в прессе и во властных кругах вновь объединились; они даже были согласны, если вовсе не настаивали, на военном поражении своей страны с тем, чтобы осуществить месть поколения. А у Никсона не было никакого инстинктивного понимания мотивов вспышки молодежи и особенно студенческой молодежи. Будучи вынужден подрабатывать на учебу в колледже и юридической школе, он считал, что молодежь должна быть благодарна за возможность получения высшего образования. У него было восторженное отношение к университетам Лиги плюща. Когда волнения развернулись в Гарварде весной 1969 года, он сказал мне, что это, возможно, и хорошо, поскольку величайший университет страны, несомненно, справится с этим вызовом и тем самым покажет пример всем остальным. И он, казалось, был поистине удивлен, когда я высказал ему свое мнение о том, что в соответствии с порядками в Гарварде никто через три дня не будет и знать, кто и что сделал кому-то, – так оно и было на самом деле. Вспоминая собственную молодость, он мог видеть в ярости тех, кого считал исключительно привилегированным, не что иное, как идеологическую обработку со стороны дурного влияния, враждебного его персоне. Никсон никак не реагировал на метафизическое отчаяние тех, кто видел перед собой жизнь, полную благополучия и достатка, но в духовной пустыне. Сталкиваясь скорее с политическим сражением за выживание, чем с внешнеполитическим спором, он считал себя оправданным в использовании методов, которые завели его так далеко. По актуальным международным проблемам Никсон был весьма чувствителен к нюансам и вполне нормально себя ощущал в отношении тактики примирения и компромиссов. В политических баталиях он был упорным бойцом; без колебаний прибегал к использованию президентских полномочий, в которые не прекращал верить, – чему есть множество подтверждений, – которые точно так же были и у его предшественников.
Такая тактика не подходила для нашей национальной боли. Нужно было наводить мосты, и глава исполнительной власти страны, единственное официальное лицо, избранное на национальном уровне, должен был бы предпринять первый шаг. А именно это Никсон и не знал, как делать. Он не чувствовал уверенности в себе и, как ни странно, был сильно уязвим. Фактически продемонстрировал протестующим свое уважение на практике, по поводу чего он никогда не мог найти оправдания, – принял их мирную программу. Вероятно, ирония заключалась в том, что их программа была выполнена человеком, служившим для них анафемой на протяжении двух десятилетий, что так раздражало некоторых из его критиков.
