В силу этого большая часть дня 15 апреля была потрачена на ничем не закончившиеся мероприятия планирования. Все больше мнений сводилось к тому, чтобы захватить в море северокорейское судно. Были запрошены правовые обоснования; они привели к разным выводам, но оказались несущественными, когда поняли, что в морях нет никаких северокорейских судов, как их и не было с момента захвата «Пуэбло». Это привело к отмене еще одного блестящего предложения: чтобы мы применили подводную лодку и торпедировали какой-то северокорейский военный корабль. Прошел слух, что принадлежащее Северной Корее судно, зарегистрированное в Голландии, находилось где-то на переходе. Никсон захотел его захватить, держа наших юристов в напряжении большую часть дня. Как оказалось, мы не смогли найти то судно. Насколько я знаю, его никогда не существовало.
В такой ситуации заседание СНБ 16 апреля оказалось как бесцельным, так и безрезультативным. По основному вопросу никакой дискуссии не было: не создаст ли неспособность отреагировать на расстрел невооруженного разведывательного самолета над международными водами впечатление такой нерешительности, что это воодушевит наших врагов в Ханое и придаст смелости нашим противникам в других местах. В то же самое время имело место обычное нежелание новой администрации рисковать своим медовым месяцем; на тот период мы по-прежнему наслаждались похвалами за нашу умеренность и сдержанность по сравнению с предшественниками. Был также естественный страх оказаться вовлеченными в войну на два фронта. Лэйрд указал на то, что наши усилия во Вьетнаме, несомненно, пострадают, если мы окажемся втянутыми в действия по типу «око за око» с Северной Кореей. Многие из этих соображений скорее имелись в виду, чем высказывались официально на встрече. Военные варианты рассматривались в бессистемном порядке и даже не доводились до стадии серьезного анализа. Они страдали несостоятельностью; казавшиеся вполне приличными, не были равнозначны случившейся провокации, а равноценные брошенному вызову, представлялись слишком рискованными с точки зрения опасности возникновения войны на два фронта.
Позднее нам довелось познать, что в кризисной ситуации смелость является самым разумным курсом. Нерешительность поощряет противника на сохранение и, может быть, даже на повышение ставок. В ретроспективе становится ясно, что мы слишком переоценили готовность Северной Кореи участвовать в схватке «око за око». Еще было рано, поэтому в администрации я ограничился в тот первый день представлением вариантов, не высказывая никаких рекомендаций. На заседании СНБ Никсон не сделал никаких выводов. Он большую часть дня провел, запрашивая информацию о голландско-корейском судне, которое могло бы стать «деус экс махина», своего рода неожиданной развязкой. А это помогло бы маневрировать между рискованным военным действием и некоторой формой пассивной реакции, которую Никсон так громогласно критиковал в случае с «Пуэбло».
На следующий день 17 апреля Никсон принял два решения. Он принял второй из нескольких вариантов, представленных на заседании СНБ: возобновление воздушной разведки, сопровождаемой вооруженной охраной. Он также приказал направить два авианосца в Японское море для нанесения возможных ударов возмездия. Основанием для передвижения авианосцев явилось то, что использование базирующейся в Японии тактической авиации потребует от нас сложных консультаций с японским правительством с неизбежной утечкой информации, а, следовательно, и с протестами общественности, что вполне вероятно могло бы подвергнуть угрозе Договор о безопасности с Японией. Использование базирующихся на Гуаме бомбардировщиков В-52 представлялось некоторым перегибом. И все благополучно забыли о самолетах, размещенных в Южной Корее. Несомненно, подсознательно все спокойно отнеслись к тому факту, что авианосцам понадобится три дня для того, чтобы попасть туда, откуда они могут дать старт палубной авиации. «Ястребы» могли сказать себе, что мы что-то предпринимаем; «голуби» могли себя утешить тем, что мы имеем запас времени. С каждым проходящим днем мы добавляли возражения против нанесения ответного удара, тем более что, по ошибке, как я сейчас полагаю, мы ничего не требовали от северных корейцев, принятие чего-либо могло бы расцениваться как компенсация, а отказ от чего-либо оправдал бы ответные меры. Наш протест в Пханмунджоме был весьма мягким; Госдеп настаивал на неконфронтационном тоне; Роджерс противился выдвижению каких-либо требований. Наши политические и военные шаги в значительной степени шли вразнобой друг с другом. В этом контексте решение направить авианосцы было, по существу, напрасной тратой времени; выглядело это сурово, но подразумевало бездействие.
