Тем не менее, Никсон приказал авианосцам продолжать двигаться в Японское море в качестве демонстрации силы. Это была угроза, не имеющая никакого отношения к понятному требованию действий от другой стороны, и в силу этого, вероятно, могла трактоваться лишь как пустой жест. Насколько известно, мы даже не потребовали компенсации у Северной Кореи; не было выставлено никакого требования, которое им следовало бы удовлетворить, отсюда, и отсутствие средств решения вопроса. Авианосцы продолжили свой величественный путь еще несколько дней, сопровождаемые флотилией японских кораблей и самолетов, снимавших это событие для телевидения. Можно было только гадать, что произойдет, если все осложнится. По всей вероятности, несколько знаменитостей с японского телевидения стали бы жертвами. Однако коль скоро мы уведомили наш бюрократический аппарат, то быстро пошли утечки о том, что не будет никакого возмездия. Оперативная «ударная группа-71», – как тогда ее назвали, – мирно двигалась по Японскому морю вплоть до 26 апреля, вызвав мягкий и частный советский протест, на который мы отреагировали резко. К концу месяца кризис пошумел-пошумел и затих, не принеся никаких результатов в плане наказания Северной Кореи за преступление и не оставив никаких следов, за исключением ощущения у Никсона, что он оказался не совсем на высоте при решении первого полномасштабного испытания. (Такой же точно была моя оценка собственной роли.)
С последствием от почти необъяснимого решения Лэйрда отложить все разведывательные полеты еще предстояло разобраться. (Белый дом получил служебную записку из Пентагона только 22 апреля, в котором уточняются масштабы приостановки – не только вокруг Кореи, но также и вокруг Китая, Советского Союза и Кубы, а также в Средиземном море.) Приказ президента относительно вооруженной охраны разведывательных полетов послужил причиной еще одной отсрочки на том основании, что подходящее сопровождение истребителями следует сначала еще сформировать. Каждодневные запросы вели к уклончивым ответам. Я начинал все больше беспокоиться, и не потому, что считал все разведывательные миссии важными, а потому, что создавался прецедент, когда один сбитый самолет может покончить со всей нашей глобальной разведывательной системой. Искушения, которые могли бы возникнуть в связи с другими инцидентами, мне казались непреодолимыми. И только 8 мая, после приостановки полетов почти на четыре недели, было приказано восстановить нормальную разведку.
Инцидент с самолетом ЕС-121 приобрел такое значение в первую очередь не из-за решения ничего не предпринимать – возникла очень рискованная ситуация, которая, как вполне вероятно, могла бы пойти по другому сценарию, но стала вопросом, по которому рационально думающие люди могли разойтись во мнении. Но этот эпизод продемонстрировал большие недостатки в деле принятия решений. Мы не провели стратегической оценки ситуации; вместо этого обсуждали какие-то технические средства. Не чувствовалось руководящей роли Белого дома. Мы не предприняли никакого значимого политического шага, а наши военные перемещения производились в некоем вакууме. Для того чтобы эффективно справляться с кризисом, заинтересованные министерства и ведомства должны знать намерения президента. С ними следует быть в тесном контакте, чтобы быть уверенным в согласованности дипломатических и военных шагов. В этом же случае нам недоставало организационного аппарата и концептуального подхода. Мы не выдвинули никаких требований, которые Северная Корея могла бы либо принять, либо отвергнуть. Мы не собрали никаких сил, представлявших достаточную угрозу, и это продолжалось слишком долго после события, так, что результат перестал представлять какой-то интерес. Координация оказалась весьма слабой; президент так ни на что и не решился. И все-таки случай с ЕС-121 обернулся благом: нет худа без добра. Он заставил нас ужесточить процедуры. Будущие кризисы решались со всей твердостью и при сильном руководстве со стороны центра. Мы создали вашингтонскую группу специальных действий именно с этой целью. Нам с тех пор удавалось производить гораздо большее впечатление от цели наших намерений. Недовольство Никсона Роджерсом и Лэйрдом было неоправданным. Они выдали самые лучшие решения, прямо и откровенно. Результат, так или иначе, заключался в том, чтобы утвердить Никсона в его стиле изолированного принятия решения. В будущих кризисах он знал, что хочет, и получал это, даже если манипуляции, нацеленные на достижение этого, были зачастую слишком сложными.
В целом, я оцениваю наше поведение в кризисе с самолетом ЕС-121 как слабое, нерешительное и дезорганизованное, – хотя его очень сильно расхваливали тогда. Я считаю, что мы заплатили за это некими нематериальными затратами, деморализованными друзьями и расхрабрившимися врагами. К счастью, этот кризис случился на начальном этапе и по сравнительно частному вопросу. Уроки, которые мы извлекли, очень помогли нам в урегулировании последовавших кризисов.
