Атмосфера согласия была омрачена одним из тех путаных дел, которые никто и предвидеть не мог, но, если они случаются, то никогда, как представляется, не заканчиваются. Какой-то нервнопаралитический газ был складирован в канистрах на Окинаве. Майор, эстетические чувства которого оказались выше его разума, решил покрасить канистры в белый цвет. В результате предварительной обработки поверхности для того, чтобы сделать ее гладкой, случайно образовались отверстия на некоторых канистрах, и газ вышел из них. Критика со стороны СМИ и конгресса обрушилась незамедлительно. Внимание японцев было приковано к Окинаве, как никогда ранее. На протяжении пары недель большая часть времени серьезных людей была посвящена поискам места, куда можно было бы переместить газ в Соединенных Штатах, поскольку ни одна страна не захотела, чтобы его перевозили через нее в место конечного назначения. В конечном счете, его перевезли на остров Джонстон посреди Тихого океана и там уничтожили.
Госсекретарь Роджерс посетил Токио в конце июля (отделившись от президентской группы во время ее пребывания в Юго-Восточной Азии) для продолжения официальных переговоров с японцами по вопросу об Окинаве. Его сопровождал Морис Станс и министр сельского хозяйства Клиффорд Моррис Хардин, который присоединился к нему для участия в межправительственных переговорах по торговле и другим экономическим вопросам. В коммюнике по итогам переговоров сообщалось только о том, что Роджерс и министр иностранных дел Киити Айти «обсудили проблему возвращения Японии административных прав над Окинавой». Но японцы быстро сделали утечку в прессу, и Роджерс подтвердил на пресс-конференции 3 августа, что Соединенные Штаты согласились с возвращением Окинавы в принципе. Это укрепило прежнюю решимость Никсона и Сато ограничить самые чувствительные обсуждения менее прозрачным секретным каналом.
Переговоры прошли довольно гладко, что позволило пригласить Сато в Вашингтон в ноябре на решающие встречи, предназначенные для окончательного урегулирования окинавского вопроса. В сущности два вопроса были оставлены руководителям: складирование ядерного оружия на Окинаве, что не вызывало сомнений, и текстильный вопрос, по которому уступки не должны были быть раскрыты, чтобы не подорвать внутренние позиции Сато. То, что президент настаивал на урегулировании текстильной проблемы, было доведено до моего сознания политической стороной Белого дома. Я был далеко не в восторге от увязки вопроса основополагающего стратегического значения с преходящей внутренней политической проблемой и по существу шантажом японцев. Но мои позиции в 1969 году не были достаточно прочными, чтобы заблокировать коллективное мнение.
Если для Никсона стремление избегать конфронтации было личной болезненной реакцией, то для Сато это было настоятельной потребностью с точки зрения культуры страны. Желания двух руководителей заполучить хорошо отрежиссированный результат полностью совпадали. В силу этого за 10 дней эмиссар Сато прибыл для проработки со мной главных пониманий, которые должны быть достигнуты, и языка, который должен быть использован в опубликованном коммюнике. Алекс Джонсон и заместитель Госсекретаря по Восточной Азии Маршалл Грин, которые были в курсе относительно моих секретных переговоров с эмиссаром Сато, рекомендовали держать в резерве решение президента не настаивать на складировании ядерного оружия до последнего момента с тем, чтобы заполучить максимальные уступки по текстилю. Я невозмутимо сказал эмиссару, что окончательное решение по ядерному вопросу следует отложить до прибытия Сато, так, чтобы это стало «его достижением, когда он прибудет сюда».
Стратегия сработала в краткосрочном плане; но Сато оказался не в состоянии пойти на это. Он был в невыгодной позиции. Коль скоро он приехал, то не мог позволить, чтобы переговоры провалились из-за ядерной проблемы, поскольку это подорвало бы всю систему отношений безопасности с Соединенными Штатами, основы японской внешней политики. Эмиссар поэтому сказал мне, что Сато согласится с всеобъемлющим решением, которым японцы ограничат свой текстильный экспорт в Соединенные Штаты до определенного уровня. Морис Станс дал мне формулировку для этих ограничений, которую я и передал в совершенно неизменном виде; по мне, так она вполне могла бы быть и на японском языке. Эмиссар улетел обратно в Японию, чтобы проинформировать Сато. Через несколько ней он подтвердил, что предложенные ограничения будут приняты. Казалось, что все приготовлено для успешного проведения встречи между Никсоном и Сато.
