На переговорах опасно нацеливаться на успех, который выходит за рамки возможностей внутренней структуры одной из сторон, не говоря уже об обеих сторонах. Текстильная проблема в итоге никогда не была разрешена так, как договорились Никсон и Сато, потому что практически никто ни в одном правительстве не понимал того, как надо достичь цели, или даже в чем точно эта цель заключалась. Японские официальные лица низкого уровня немедленно отвергли наше официальное предложение, основанное на договоренности между Сато и Никсоном. Я позвонил «Есиде», который вновь сказал мне, что Сато будет соблюдать понимание, но что Сато будет держать это понимание в секрете в Японии в надежде на то, что так будет легче ему и в политическом плане, и с точки зрения бюрократии получить желаемый результат. Я все это передал Алексу Джонсону, сказав ему: «Это настоящая пьеса театра Кабуки». А оказалось, это было больше в духе рассказов Кафки.
Официальные американо-японские обсуждения вопроса о текстиле продолжались на нескольких уровнях; ни на одном из них японское правительство не предложило или не заняло позицию, хоть как-то напоминающую ту, которую обещал занять Сато. Он столкнулся с непоколебимой оппозицией со стороны японской текстильной промышленности и ее защитников в министерстве внешней торговли и промышленности (МВТП), японского партнера нашему министерству торговли. Не было правового способа, при помощи которого Сато мог бы добиться решения по его негативно настроенной отрасли промышленности. В какой-то момент Сато осуществил перестановки в правительстве, в ходе которых сменил министра МВТП, но новый министр тоже выступил против уступок.
Наша сторона осложнила проблему. Чтобы заставить сценарий Сато-Никсона работать, предполагалось, что мы займем очень жесткую позицию, которая даст возможность Сато преподнести свою договоренность с Никсоном как некий компромисс. Однако наши чиновники среднего звена, знания которых о том, что возможно, основывались на заявлениях японских партнеров, никогда не думали, что мы сможем добиться максимальных требований. И они настояли на выдвижении того, что они сами считали реалистичным и долго не настаивали на жесткой позиции, которой требовал наш сценарий. Наши переговорщики выдвинули то, что, как мы сказали им, было согласованным результатом. Это, разумеется, поставило Сато в положение, которое ему было трудно отстаивать, то есть в положение человека, которого просят принять американскую позицию. Это вызвало отчаянные телефонные звонки от «Есиды» с обвинениями в мой адрес в том, что мы не держим обязательств относительно жесткой американской позиции на начальной стадии – несомненно, это не часто происходит, когда иностранное правительство жалуется на то, что ему предлагается слишком примирительная точка зрения. Все это время росло давление со стороны конгресса США с требованием применить самую тяжелую артиллерию экономической войны – законодательство с целью установления строгих ограничений по квотам на импорт японского текстиля. Вместо гармоничного решения текстильного вопроса возникла угроза превращения его в конфронтацию.
В феврале 1970 года «Есида» пригласил меня в Японию, чтобы урегулировать проблему. Не очень-то желая погружаться так глубоко в переговоры, в которых я мало что понимал и в решения которых я не мог внести существенного вклада, я настоял на том, чтобы Алекс Джонсон предложил альтернативу. Алекс предложил Фила Трезайса, торгового эксперта из государственного департамента. «Есида» отклонил кандидатуру Трезайса как слишком низкого уровня. Он хотел человека уровня члена кабинета. Выбор пал на Мориса Станса. После того как его желание было выполнено, «Есида» позвонил пять дней спустя и сказал, что нужно отложить это дело. Японцы не могли навести порядок у себя дома; в таком случае не было смысла в приезде Станса.
