Приступив к работе на новом посту, я мало что знал о Ближнем Востоке. Я никогда не бывал ни в одной арабской стране, не был знаком с ритуалами на ближневосточных переговорах. Впервые я услышал главные принципы дипломатии этого региона на обеде в британском посольстве в феврале 1969 года. Кто-то сослался на сакраментальный язык Резолюции 242 Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, мямлящей о необходимости справедливого и прочного мира в пределах безопасных и признанных границ. Я посчитал фразу такой банальной, что обвинил говорившего в том, что он шутит надо мной. Это было ошибкой, которую я больше не собирался повторять. К концу моего пребывания на своем посту я стал таким же стреляным воробьем, как и другие опытные специалисты по Ближнему Востоку. Слово стало реальностью, форма и содержание слились воедино. Я запутался в двусмысленностях, страстях и разочарованиях этого сводящего с ума, героического и опьяняющего региона. Если читателю покажется дипломатия, описанная в этой главе, страшным болотом бесконечного маневрирования и неразберихи, он поймет, что я чувствовал.
Мое личное знакомство с этим районом до 1969 года ограничивалось тремя краткими частными визитами в Израиль в 1960-е годы. Я особенно отчетливо вспоминаю свое посещение кибуца Гиносар, родины Игаля Алона, студента моего международного семинара в Гарварде в 1957 году, а позже моего коллеги, когда он занимал пост заместителя премьер-министра, министра иностранных дел. Его кибуц расположен на берегу Галилейского моря. Каждый квадратный сантиметр интенсивно обработанной земли в этом кибуце был вырван при помощи веры и со страданиями из враждебных обстоятельств географического положения и конфликта. Я помню на глади Галилейского моря одинокое рыболовное судно у края крутого откоса Голанских высот, в пределах досягаемости сирийских ружей. Я тогда подумал, как мало философы-материалисты понимают человеческую мотивацию. Здесь жил народ, который подвергался преследованиям из-за веры в течение двух тысячелетий и который стал возрождать свои мечты, бывшие все это время намного сильнее, чем трагическое реальное положение дел. Но я также думал, что значение этой веры не должно быть исчерпано в героической обороне страны, которая грозила превратиться в очередное осажденное гетто. Рано или поздно должно было наступить примирение с людьми, живущими на этом крутом откосе. Мир на Ближнем Востоке был не только физической потребностью, но и духовным удовлетворением. Мне не приходило в голову, что когда-нибудь я, может быть, подключусь к борьбе за него.
Я также не понимал, как поток слов, использованных для оправдания разного рода требований, скорее затуманивал, чем освещал основополагающие позиции. В этом бесплодном районе пустынь и голых гор, в котором возникли три из великих религий мира, существует глубокий соблазн экзальтации, усиленный тем фактом, что география не установила границ для человеческой фантазии. Только истинно преданный человек сможет выжить при таких неблагоприятных факторах местности и климата. Главным утешением человека является не природа, а вера и межчеловеческие отношения. Нигде больше не найдешь такой подбор лидеров, имеющих настолько резко очерченную личность; нигде больше убеждения отдельных государственных деятелей не играют такой кардинальной роли. Будь то толкования Талмуда в Израиле или арабская склонность к эпической поэзии, легко пересекаются пределы того, что практичный Запад считал бы эмпирической, проверенной опытом, реальностью, и все уходит в сферу страстной риторики и царство человеческого вдохновения. Горе неосторожному чужаку, который буквально воспринимает это лингвистическое изобилие и старается найти решение, спрашивая противников о том, что же они в действительности хотят.
То, что стороны конфликта на Ближнем Востоке действительно хотят, лежит глубоко в слиянии убеждений, обид и мечтаний. Официальные позиции подобно теням на стенах пещеры Платона – отражения трансцендентной реальности, которую невозможно объять в сухой приверженности букве закона в переговорном процессе.
