Вместо этого японский переговорщик прибыл в Вашингтон в марте с предложениями, которые нас не устраивали; «Есида» позвонил мне, чтобы сказать, что японское предложение только «выглядело» неприемлемым, фактическая японская позиция была более гибкой. Для Алекса Джонсона, Мори Станса или меня это не было таким уж очевидным. Потом мне снова позвонил «Есида», обещая намного лучшие предложения и упрашивая меня не прерывать переговоры. Я провел привычный для себя раунд консультаций с Джонсоном и Стансом, а потом сказал «Есиде», что ждем его новых предложений. Мы никогда не узнаем, что произошло бы, если бы на тот момент известный американский бизнесмен, ратовавший за свободную торговлю и старавшийся избежать ограничительного законодательства, не выдвинул в Токио свои собственные предложения в качестве компромисса. Действовал он по своей личной инициативе; но японцы воспользовались его предложением. Они включали меньший набор мер, чем предложения Государственного департамента, который, в свою очередь, был слишком «мягок», чтобы дать возможность Сато выдвинуть свой компромиссный вариант, и меньший, чем тот, который, как «Есида» заставил меня поверить, Сато был бы готов выдвинуть. Неудивительно тогда, что японцы быстро приняли идеи этого бизнесмена; по совету Станса и Джонсона я был вынужден позвонить «Есиде» и сказать ему, что он выступает от своего собственного имени, не имея на то никаких полномочий. Никсон попросил меня «выработать сделку» с эмиссаром Сато; задействовано «слишком много людей». Я согласился. Вряд ли было бы разумно давать возможность японцам выторговывать себе предложение, которое они считали самым лучшим.
Комедия продолжалась еще два года примерно с одним и тем же сценарием. Японский министр МВТП Киити Миядзава посетил Вашингтон в июне 1970 года и встретился со Стансом (с моего одобрения и Джонсона). Предложения Миядзавы показались Стансу отказом от всего, с чем японцы когда-то соглашались в ходе переговоров, не говоря уже о претворении в жизнь плана Сато («позиция камикадзе», как мрачно предположил Станс). Это привело к изменению президентом позиции администрации «неохотного» одобрения законодательства по квотам. Несколько раз я говорил Джонсону и Стансу о моем желании выйти из переговоров. Они призывали меня остаться; мой «тайный канал», как представляется, только предлагал надеяться на достижение какой-либо координации между хаотическими усилиями двух сторон. Питер Фланиган, помощник президента по международной экономической политике, был подключен к действиям осенью 1970 года, и была предпринята еще одна неудачная попытка получить соглашение с японцами.
Премьер-министр Сато осенью прибыл в Америку на празднование юбилея Организации Объединенных Наций. Вездесущий эмиссар прибыл заранее – хотя на этот раз то был не «Есида». Новый человек настаивал на том, что когда Сато наносил визит Никсону, то хотел урегулировать текстильный вопрос как дело чести. Я настоятельно советовал ему не поднимать этот вопрос, пока сам Сато не сможет его поставить. Никсон понял, что подчас непреодолимые внутренние препятствия могут расстроить самые лучшие намерения государственного деятеля. У него в этом плане имелся свой собственный опыт. Но еще одна осечка могла бы поколебать взаимное доверие.
Сато, однако, настаивал на еще одной попытке по текстильной проблеме. Прошлогодний спектакль повторился. Сато заявил о согласии с 14 из 16 нерешенных вопросов. Он сказал, что хочет оставить два остальных вопроса на его возвращение домой с тем, чтобы окончательное решение могло бы быть принято в Токио, а не в Вашингтоне. Попрощавшись с Никсоном, Сато объехал вокруг Белого дома к зданию исполнительного управления президента на Западной авеню и неожиданно появился в моем кабинете. Он хотел подтвердить свои обязательства в присутствии моих коллег, как сказал он. А после этого перешел к тому, что повторил все, сказанное Никсону.
Он это сделал и вернулся в Токио. И по-прежнему ничего не произошло; переговоры оставались в тупике. У меня нет сомнения в искренности обещаний Сато. Он был слишком умен, чтобы пытаться придумать такие неуклюжие отговорки, слишком честен, чтобы прибегать к уловкам в отношении страны, которую действительно любил и в отношении президента, которого уважал. Мы требовали от него слишком многого. А он обещал больше, чем ему следовало. И он был глубоко смущен своей неспособностью сдержать свои обещания. Вину следовало разделить на обе стороны.
