В других регионах мира подобные обстоятельства вполне могли бы завести в тупик, нарушаемый время от времени рядом войн, до тех пор, пока истощение не создавало равновесие, которого разум не смог определить. Но Ближний Восток во второй половине ХХ века был в водовороте глобальной политики. Хотя в конце 60-х годов прошлого столетия нефть еще не рассматривалась как редкий товар, важность Ближнего Востока – на перекрестках континентов и цивилизаций – была понята очень и очень четко. Советский Союз, который в конце 1940-х годов списал Ближний Восток как оказавшийся вне пределов достижимости его влияния[136], через 10 лет активно взялся за продажу вооружения, а 20 лет спустя направлял уже тысячи военных советников в Египет. Советское присутствие представляло собой главное геополитическое изменение со времен Второй мировой войны. На протяжении 15 лет он помогал обострять конфликт. Со временем Советы стали действовать с нарастающей смелостью. В 1956 году они вмешались в какой-то степени в дипломатию Суэцкого кризиса и делали туманные угрозы относительно военного подключения
Роль внешних сил была настолько же сложной, как и у главных игроков. Советский Союз действовал в качестве защитника дела арабов; он поддерживал арабские предложения, не делая и намека на возможный компромисс. Западноевропейские страны разрывались между собственным бессилием и предчувствием экономических бед из-за очередного конфликта. Самая активная, Франция при де Голле, фактически встала на арабские позиции после шестидневной войны. Что же касается Соединенных Штатов, то президент Джонсон в речи 19 июня 1967 года попытался обойти все рифы противоречий, избегая любых уточнений. В его обсуждении границ, признания и прав судоходства он стал неким предвестником мистических двусмысленностей Резолюции 242. Египет вместе с арабскими государствами разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами вследствие войны 1967 года. Мы, таким образом, оказались без старших дипломатов в столицах ключевых арабских стран, которые, тем не менее, требовали нашей помощи в переговорном процессе. Насер настаивал на том, чтобы мы оказывали давление на Израиль в его интересах, предлагая в ответ перспективу восстановления дипломатических отношений, прерванных им под полностью надуманным предлогом, который так никогда и не был прояснен[137]. У нас совершенно не было никакого стимула так поступать до тех пор, пока его политика продолжала опираться на советскую поддержку и потакала радикальным настроениям во всем арабском мире.
Я всегда считал, что необходимо уменьшить масштабы советской авантюристической политики на Ближнем Востоке. По этой причине действия Соединенных Штатов во время Суэцкого кризиса 1956 года поразили меня как достойные сожаления. Нам следовало понять, что наш неожиданный отказ от финансовой поддержки строительства Асуанской плотины в Египте станет началом, а не концом кризиса. И кризис, когда он начался, на мой взгляд, неправильно регулировался. Какой бы ни была чья-то точка зрения на британские и французские военные действия, я был убежден в том, что нам придется дорого заплатить в предстоящие годы за нашу близорукую игру на публику. Я не считал, что нанесение обиды нашим самым близким союзникам получит большую благодарность от Насера и тех, кто им восхищался. Напротив, он, по всей вероятности, прочно встал бы на позиции, враждебные западным интересам. Умеренные режимы, поддерживавшиеся британской мощью и престижем, особенно в Ираке, по всей вероятности, должны были бы ослабеть, если не оказаться обреченными на закат из-за того, что они могли расценивать наши действия как переход на сторону радикальных элементов, примером которых и был Насер. Великобритания и Франция с учетом того, что их уверенность в своих силах и чувство глобальной значимости были поколеблены, поспешат избавиться от остававшихся международных обязательств. Реальности власти в таком случае заставят нас заполнить образовавшийся вакуум на Ближнем Востоке и к востоку от Суэца и взять на свои собственные плечи все моральные обязательства по принятию трудных геополитических решений.
