Когда я принял свой высокий пост, мои возможности претворять в жизнь свои взгляды на ближневосточную политику отличались от моей позиции по другим вопросам. По другим вопросам Никсон выслушивал ведомства в течение какого-то времени, а затем действовал из Белого дома. Таким образом, моя служба стала брать на себя постоянно увеличивающиеся в объеме обязанности. Но на Ближнем Востоке президент сделал различие между моим планированием и моими оперативными функциями. Мне было разрешено планировать, предупреждать, откладывать. Я мог заставить обсуждать вопросы в рамках СНБ, – но вплоть до конца 1971 года мне не разрешалось осуществлять дипломатию, за исключением редких периодов острых кризисов, таких, как сирийское вторжение в Иорданию в сентябре 1970 года.
Для этого были две основные причины, на мой взгляд, среди которых двусмысленные отношения Никсона с государственным секретарем Роджерсом и его оценка внутренних обязательств активной ближневосточной политики. В силу недоверия Никсона к государственному департаменту я выдвинулся вперед, чем неизбежно смутил и расстроил Роджерса, а Никсон постоянно искал способы утешить своего старого приятеля. Одним из них было сохранение какой-то сферы внешней политики для господствующего влияния Роджерса. Но то, что Никсон давал одной рукой, он был склонен отбирать другой. Сферы, которыми он не очень-то собирался заниматься, были те, в которых успех казался неоднозначным, такие, как Африка, или те, в которых риски, с точки зрения внутренней реакции, были весьма высоки. Ближний Восток отвечал обоим критериям Никсона. Он посчитал, что почти любая активная политика неизбежно потерпит крах; кроме того, она навлечет гнев сторонников Израиля. Поэтому ему показалось полезным держать Белый дом как можно дальше от прямого соприкосновения с огнем.
Он также подозревал, что мое еврейское происхождение могло бы заставить меня склониться слишком сильно к Израилю. И, подобно другим президентам, был вполне способен на подпитку неустранимого соперничества (несмотря на уже ставшие ритуалистическими возражения, что все не так) между канцеляриями Государственного департамента и советника по национальной безопасности с целью усиления своего собственного контроля.
Была еще одна причина для сравнительно более активной роли государственного департамента на Ближнем Востоке, и она заключалась в характере заместителя Госсекретаря, который был назначен главой бюро по делам Ближнего Востока и Южной Азии. Впечатлительный, общительный, временами неистовый, Джозеф Сиско был не обычным сотрудником внешнеполитической службы. Он никогда не работал за рубежом; только настойчивость Дина Раска позволила ему получить повышение на самый высокий пост в этой службе, в который отборочные комиссии, применяющие более традиционные критерии оценки, постоянно ему отказывали. Но заняв этот пост, он оказался живым свидетельством того, чтоˊ одаренное богатым воображением руководство могло получить в Государственном департаменте даже при президенте, принявшем решение проводить собственную внешнюю политику. Чрезвычайно изобретательный, обладающий талантом для стратагемного мышления, то есть просчитанной последовательности действий, являющейся жизненной основой ближневосточной дипломатии, порой предлагающий больше решений, чем существовало проблем, Джо Сиско взял на себя бюрократическую инициативу и никогда ее не выпускал из рук. Он был ловким и проворным в коридорах Вашингтона и быстро установил личные отношения со мной, поняв, что в администрации Никсона президентский авторитет будет последней инстанцией. В итоге он, вероятно, провел столько же времени, посредничая между Роджерсом и мной, сколько между арабами и израильтянами. Большая часть информации, которая поступала в Белый дом о повседневном курсе ближневосточных инициатив государственного департамента, шла от Сиско ко мне или к Халу Сондерсу, старшему помощнику по вопросам Ближнего Востока в моем аппарате. Джо умудрялся оставаться лояльным к обоим его боссам, Роджерсу и президенту, и служил обоим отлично. После того как я стал Государственным секретарем, я сделал его заместителем Государственного секретаря по политическим вопросам, самый высокий пост карьерного дипломата в департаменте. В этом качестве он стал незаменимым сотрудником и близким другом.
