Новый президент собирался получить свой первый опыт работы в качестве некоего бюрократического катка. В характере бюрократии двигаться почти незаметными шагами к своей цели, которую она сама еще очень смутно представляет себе. Первым шагом, как правило, является просьба к президенту или Государственному секретарю дать полномочия для «исследования» определенного курса «в принципе» с торжественным заверением, что это решение не создаст ни прецедента, ни обязательства для следующего шага и что формирующие политику люди сохранят полный контроль над этим процессом. Этот первый шаг всегда предполагает серию других; исследование серьезного предмета может только раскрыть его трудные стороны и усилить давление, направленное на преодоление этих трудностей. А вскоре президента попросят начать действовать, чтобы устранить тупиковую ситуацию, которую его собственная политика и создала. Это именно то, что сторонники активной политики очень сильно желают. И они тут же с охотой предлагают планы по выходу из тупика. Многие специалисты по Ближнему Востоку в Госдепе были опечалены равнодушием, с которым президент Джонсон относился к конфликту, который они привязали к внутренней политике. Их готовность была в дальнейшем подкреплена взглядами некоторых американских дипломатов на то, что кризис не представляется истинным до тех пор, пока мы сами не становимся его частью. В таком подходе коренились основы идеи о том, что нас никогда нельзя рассматривать (никогда не уточнялось, кем) безразлично относящимся к возникающим столкновениям.
У меня были серьезные сомнения по поводу спешки с переговорами, цели которых мы не могли четко себе обозначить и за исход которых нас сделают ответственными. Я также ставил под сомнение утверждения, лежащие в основе этой рекомендации. Мне казалось, что мы вряд ли найдем общие точки соприкосновения между заинтересованными сторонами. Мне в особенности не нравились предлагаемые нам форумы переговоров. С учетом советского и французского пристрастного отношения к арабской точке зрения (и давления, оказываемого на англичан), четырехсторонний форум, предложенный Францией, со всей вероятностью привел бы к расстановке сил не в пользу Соединенных Штатов. С другой стороны, двусторонние переговоры – между Соединенными Штатами и Советским Союзом – могли бы, даже если бы на них был достигнут какой-то прогресс, представить Советский Союз в позитивном плане как навязавший нам ближневосточное урегулирование, а если бы они провалились, взвалить на нас всю вину.
Более серьезным делом, чем выбор форума, была постоянная и главная предпосылка – открыто заявленное одним из представителей Государственного департамента на заседании СНБ 1 февраля условие – о том, что Соединенные Штаты должны будут уговорить Израиль пойти на соглашение. Это означало, что нас просят оказать давление на союзника от имени стран, которые, за исключением Иордании, разорвали отношения с нами, проводили политику, как правило, враждебную по отношению к нам, и были клиентурой Москвы. В силу этого я сомневался в разумности американского давления в пользу общего урегулирования до тех пор, пока мы не увидим со всей ясностью, какие уступки сделают арабы, и до тех пор, пока те, кто выигрывает от него, не станут друзьями Америки, а не будут зависимыми от Советов. Тем временем, я предпочел бы во многом израильско-иорданские переговоры, в которых примет участие такой хороший друг, чем израильско-египетские переговоры, в которых нас стали бы просить помогать советскому протеже. Короче, я считал, что предпосылкой эффективной ближневосточной дипломатии было уменьшение советского влияния, чтобы прогресс не был приписан его давлению, а умеренные правительства получили бы какой-то простор для маневра.
Я высказал свои озабоченности президенту на следующий день. Он пригласил меня сопровождать его в армейский госпиталь имени Уолтера Рида, чтобы навестить бывшего президента Эйзенхауэра, находившегося в то время в прогрессирующей стадии болезни, которая унесла его жизнь семь недель спустя. Эйзенхауэр, которого усадили в мягкое кресло, выглядел даже еще более истощенным, чем в последний раз, когда я его видел. Он большую часть времени потратил на предупреждение относительно утечек с мероприятий по линии СНБ. Никсон сказал ему о наших дискуссиях по Ближнему Востоку. Эйзенхауэр выступил против масштабного американского участия в переговорах. Возможно, в результате мучительных страданий, которые он пережил в ситуации с Суэцким каналом в 1956 году, он считал, что самым лучшим было бы, чтобы стороны сами все решили между собой. Если мы станем активничать, то будем вынуждены, в конечном счете, стать арбитром, а потом предлагать сторонам собственные гарантии на случай любого возникшего итогового урегулирования. Это заставит нас быть втянутыми в ближневосточные трудности навсегда.
