Переговоры президента в Европе во время его поездки в конце февраля и начале марта 1969 года усилили давление на Соединенные Штаты с тем, чтобы они активнее подключались к этому делу. Англичане и французы, естественно, хотели, чтобы основные переговоры были проведены в четырехстороннем формате. Они напрямую не возражали против параллельных американо-советских дискуссий, но их энтузиазм в отношении этой формы работы был на порядок сдержаннее. Де Голль отмечал с олимпийским спокойствием, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут говорить о чем угодно, о чем они захотят вести переговоры, до тех пор, пока избегают создания впечатления некоего сговора. Помимо этих озабоченностей процедурного характера, – а общая поддержка де Голлем полного ухода Израиля наслаивалась на гарантии со стороны четырех держав – ни у одного европейского руководителя не было какой-то конкретной идеи относительно того, как подвести стороны к всеобъемлющему решению. Они великодушно оставили такие детали для нас.
К началу марта давление со стороны заграницы и нашей бюрократии уже объединилось и вызвало непреодолимый мощный импульс в отношении активной американской роли. Даже еще до принятия президентом решения Джо Сиско уже обсуждал с Добрыниным эффективность двусторонних переговоров. На энтузиазм Сиско никак не повлиял тот факт, что он проведет двусторонние переговоры, в то время как четырехсторонние переговоры пройдут под эгидой Чарльза Йоста, нашего представителя в Организации Объединенных Наций.
Добрынин, несколько сконфуженный, во время официального завтрака со мной 3 марта настоятельно просил дать разъяснения о связи между двусторонними переговорами, начала которых он с нетерпением ожидал, и четырехсторонним форумом. Он дразнил меня сообщением о том, что Советский Союз готов обсуждать пакетную сделку, так сказать, план, требующий одновременного выполнения всех его положений, в отличие от предыдущего арабо-советского требования того, чтобы процесс
На следующий день, 4 марта, настал черед израильского посла поинтересоваться нашими целями. Ицхак Рабин был героем войны Израиля за независимость, в качестве начальника Генерального штаба сил обороны Израиля он был архитектором победы в шестидневной войне. Если не считать его ум и упорство, он мало был похож на посла. Скупой на слова, скромный, задумчивый, страшно не любивший пустую болтовню, Рабин обладал немногими характеристиками, типичными для дипломатии. Многословные люди наводили на него скуку, а банальности его обижали; к несчастью для Рабина, этого добра вполне достаточно в Вашингтоне. Он ненавидел двусмысленности, насквозь пронизывающие дипломатию. Он мне стал страшно нравиться, хотя мало что предпринимал, чтобы поощрять это чувство. Его цельность и аналитические способности в том, чтобы всегда доходить до сути, были потрясающими. Я очень ценил его суждения, часто даже не связанные с Ближним Востоком, и доверял его мотивировке, даже если позиции его страны не всегда совпадали с позициями нашей. Мы стали хорошими друзьями и оставались такими, несмотря на все перипетии и дрязги, которые доставались нам в силу наших обязанностей.
Во время того первого разговора я не смог ответить на его вопрос о нашей политике; мы сами с ней еще не определились. Но я был вполне уверен в том, что президент продолжит заниматься как четырех-, так и двусторонним форумами. Мой личный совет состоял в том, чтобы Израиль подготовил конкретную программу, четко формулирующую определение «мира», который его устраивал бы; только это могло бы дать нам критерий, который позволял бы судить о прогрессе.
Как я и опасался, скорее сам импульс переговоров, чем продуманная стратегия, вел к принятию решений. Уже в начале марта Сиско докладывал об успехе, который я считал более разумным отложить на потом. Он к тому времени уже почти выполнил свои первые указания и просил дать ему дальнейшие директивы, – над подготовкой которых в Госдепе работали в течение двух недель, чтобы президент зря не терял время. Другими словами, менее чем за месяц после начала «неторопливого», «зондажного» процесса Сиско и его коллеги были готовы предложить Никсону сообщение о том, что мы выдвигаем содержательные всеобъемлющие принципы.
