Президент со мной согласился. 3 февраля я уведомил Роджерса и Сиско о принятом решении. 5 февраля государственный департамент в соответствии с указаниями объявил, что Соединенные Штаты рассматривают французское предложение «позитивно» и что мы начнем консультации с Советским Союзом, Великобританией и Францией на двусторонней основе для выработки «меры понимания», что позволило бы сделать скорейшую встречу четверки «плодотворной и конструктивной».
Мой план не сработал. Он был слишком заумным. Я мог дать заряд для разработки плана переговоров и попытаться изменить направление бюрократических усилий, но не контролировать темпы переговоров. Госдеп относился к хитроумной тактике Белого дома как к подачке в области внутренней политики и поспешил завершить «зондажные» переговоры как можно скорее. Меньше чем за две недели я обнаружил, что Государственный департамент уже планирует последующие шаги: разработку наполненных содержанием, всеобъемлющих принципов для ближневосточного мирного урегулирования – как раз именно то, что я планировал растянуть на несколько месяцев.
По мере активизации работы дипломатии нарастало внутреннее оживление. В течение недели с объявления о нашем «позитивном» отношении к четырехсторонним переговорам сторонники Израиля отреагировали с такой энергией, с которой я так хорошо познакомлюсь в предстоящие годы. Они отражали собственную озабоченность Израиля тем, чтобы сторонние силы не стремились заменить его на прямых переговорах с арабами. Делегация в составе шести конгрессменов во главе с Эмануэлем Селлером от Нью-Йорка, представлявшая руководство палаты представителей от обеих партий, вначале посетила меня, а затем президента 13 февраля. Они рассматривали начало четырехсторонних переговоров как признак того, что Соединенные Штаты движутся в направлении диктата; они совершенно не доверяли этому форуму и опасались, что он сблизит нас с французскими и советскими взглядами.
Если в конгрессе уже возникла озабоченность по поводу формата переговоров, то я представлял себе вопли протеста, когда мы перейдем к вопросам по существу. Разительная пропасть между позициями двух сторон вновь была продемонстрирована в интервью, которые официально дали президент Египта Насер и премьер-министр Израиля Леви Эшколь американскому новостному журналу[139]. Египтянин требовал полного израильского ухода в качестве предварительного условия для выполнения арабами положений Резолюции 242. Израильтяне дали ясно понять, что Израиль не вернется к довоенным границам ни при каких условиях и что у него есть очень конкретные идеи относительно требований по достижению «мира». Ситуацию дальше осложнила смерть премьер-министра Эшколя в конце февраля, и это означало, что Израилю предстояла перспектива сложной политики года выборов, пока Голда Меир, названная преемницей Эшколя, не получит новый мандат на выборах, запланированных на октябрь.
Это только усилило мою убежденность в том, что время еще не созрело для активных переговоров. Возникшее в итоге разногласие на деле никогда не было урегулировано. Бюрократия хотела начать вести содержательные переговоры как можно скорее, опасаясь усиления советского влияния из-за ухудшающейся ситуации. Я считал, что отсрочка в целом в наших интересах, поскольку она давала нам возможность демонстрировать даже радикальным арабам, что мы являемся неотъемлемой частью
Советы тем временем заглотнули нашу наживку. На моей самой первой встрече с Добрыниным 14 февраля он сказал мне, что советское руководство готово вести переговоры с нами на двусторонней основе по Ближнему Востоку, предпочтительнее вне рамок ООН. Он повторил эту же мысль во время его первой встречи с Никсоном 17 февраля. Никсон уклонился от предложения доверительных двусторонних переговоров по Ближнему Востоку на уровне Белого дома. Он придерживался своего взгляда на то, что этот канал будет доступен только в обмен на сотрудничество по Вьетнаму.
