Первым мы услышали красноречивого Аббу Эбана, прибывшего в Вашингтон в середине марта для переговоров в Белом доме и Государственном департаменте. Я встречался с Эбаном в Израиле неофициально, в бытность его министром образования. Это был мой первый профессиональный контакт с ним. Я никогда не встречался с кем-то, кто мог бы сравниться с ним по знанию английского языка. Предложения вытекали из него в мелодичных конструкциях, достаточно сложные и дающие возможность проверить умственные способности слушающего и одновременно оглушить его виртуозностью стиля говорящего. Речь его текла ровно, без выделения кульминационных моментов, своим шелестом напоминая неумолимый чистый горный поток. Прервать его казалось просто немыслимым, поскольку любой знал, что сделать это можно только в виде идиоматического выражения, которое могло выглядеть варварским. Ни один американец или англичанин никогда не напоминал мне так остро о том, что английский язык является для меня, в конце концов, вторым языком.
Красноречие Эбана, – к сожалению для тех, кто должен вести переговоры с ним, – было связано с первоклассным умом и полным профессиональным владением искусства дипломатии. Он всегда был отлично подготовлен. И он знал, чего хотел. Он полностью применял свой принцип о том, что нечто меньшее, чем 100-процентное соглашение с точки зрения Израиля, свидетельствовало о недостатке объективности. Даже самая сочувственная позиции – скажем, на 90 процентов – осуждалась как «разрушительная», «ослабляющая» или как «утрата самообладания». Я не был совершенно уверен в том, что более обычные и прозаичные коллеги Эбана в Иерусалиме ценили и уважали его красноречие настолько, насколько это делал я. Его премьер-министр, как представляется, иногда обходил его, прибегая к более неортодоксальным каналам. Но я вряд ли был в сильном с моральной точки зрения положении, чтобы возражать против каналов, обходящих какого-либо министра иностранных дел.
Эбан активно возражал против самой концепции четырехсторонних и двусторонних переговоров на том основании, что расклад окажется не в пользу Израиля и там, и там. Эбан подчеркнул одно израильское требование, которое, по его оценке, менее всего будет принято арабами: упор на прямых переговорах и арабских подписях на совместном мирном договоре. Подписанный мирный договор был обязателен, как объяснял он, в силу особого отношения, которое арабы выказывают к подписанным обещаниям. Я не вызвал у него никаких эмоций, высказав мнение о том, что мое заведомо известное недостаточное знание арабской истории не подтверждает большую или меньшую приверженность подписанным договорам, по сравнению с другими частями мира.
Эбан, впрочем, был слишком умен, чтобы тратить время на обсуждение истории со мной. У него была длительная встреча с Госсекретарем Роджерсом 13 марта, в ходе которой ему показали документ об общих принципах, он отверг документ и попросил не выдвигать его. Эбан энергично возражал против наших формулировок относительно границ. Ему представлялось, что это было бы опережением того, что, как настаивал Израиль, могло бы стать предметом переговоров между заинтересованными сторонами. А чтобы мы не были слишком уверенными в себе по поводу любой другой партии из документа о принципах, Эбан точно так же отверг положение о гарантиях великих держав. «Глобализацией» каждого события на Ближнем Востоке, как сказал он, мы превращаем этот район во второй Берлин. Египет не готов к такому миру, какого требует Израиль. Эбан был убежден в том, что советское присутствие в Египте все больше исключает гибкость со стороны Насера. Переговоры с Иорданией, менее радикализованной и менее зависимой от советского влияния, были более обнадеживающими.
Делая свой окончательный вывод, Эбан не видит ничего невыносимого в сохранении статус-кво. Израиль больше предпочел бы, если бы Соединенные Штаты избегали активной роли и дали возможность Яррингу следовать своим курсом. Израиль делал вид, что хочет вести переговоры, но проявлял глубокий пессимизм по поводу перспектив всеобъемлющего урегулирования. Это означало, что не было смысла идти курсом, который мы определили для себя, не исключив сильное столкновение с Израилем.
Следующими гостями были арабы. Они были не намного сговорчивей.
Когда бывший президент Эйзенхауэр скончался 28 марта, Насер назначил Махмуда Фавзи, своего специального помощника по иностранным делам в ранге министра, принять участие в похоронах в качестве представителя Египта. Присутствие Фавзи в знак уважения к руководителю страны, с которой Египет не имел дипломатических отношений, было признаком особого уважения и дипломатического этикета. Фавзи был приятным господином, профессионалом с вкрадчивыми манерами образованного египтянина и усталым видом человека, который повидал на своем веку массу человеческих слабостей. Считая Египет зависимым от Советского Союза государством, я не воспользовался представившейся возможностью, чтобы установить более тесные личные контакты. В свете моего последующего опыта я очень об этом сожалел.
