Было бы слишком большим преувеличением сказать, что г-жа Меир согласилась. Точнее было бы сказать, что она молчаливо признала формулировку, значение которой откроет только будущее. Она оставила за собой право дать бой в таком случае, если понадобится, и она предпочла бы иметь в качестве своего противника кого-нибудь ниже по иерархической лестнице, чем президент. Как оказалось, ей представилась возможность дать бой совсем скоро. Формулировка «шило на мыло», предложенная президентом, стала достоянием прессы – в том виде, который подразумевал, что помощь в виде вооружений стала бы впоследствии обусловлена израильской гибкостью на переговорах. Гневные протесты г-жи Меир были нацелены (возможно, правильно) на Государственный департамент (который представлял краткий отчет президентской беседы с г-жой Меир).
Назревала серьезная бюрократическая битва. 27 сентября Добрынин посетил меня со старым советским предложением относительно совместной американо-советской позиции, на этот раз с целью выработки указаний специальному представителю ООН Яррингу. Я отклонил этот заход, приведя в качестве довода аргумент о том, что до тех пор, пока Советы не оказывают никакой помощи по Вьетнаму, совместные действия в других районах были бы «затруднительны». У меня не было намерения действовать совместно с Советским Союзом в то время, когда Советы со всей очевидностью рассчитывали попользоваться на халяву нашими усилиями. Но мой отпор привел к тому, что Добрынин просто обратился к другому каналу. Он продолжил интенсивные переговоры с Сиско в сентябре и октябре. Вернувшись к старым делам после визита в Москву, Сиско вместе с Добрыниным размышляли по поводу различных условий возможного египетско-израильского урегулирования. К 14 октября Сиско докладывал о том, что достигнут определенный прогресс по процедурным вопросам (таким, как проведение непрямых переговоров, подобные тем, которые проводил Ральф Банч 20 годами ранее на острове Родос), чтобы гарантировать продвижение вперед к вопросу о границах на следующей неделе.
У меня были свои сомнения по поводу этого «прогресса». Я считал, что Советы используют Ближний Восток, как и переговоры по ОСВ, чтобы заставить Никсона подумать дважды о грозимой им «конечной дате» 1 ноября по Вьетнаму (см. Главу VIII). Мои озабоченности меньше не стали в результате встречи между Добрыниным и президентом 20 октября. Добрынин зачитал из памятной записки, возложив всю ответственность за ближневосточный тупик только на Вашингтон. Никсон ответил резко, указав на то, что Советы были совершенно негибкими в отношении ухода Израиля, не указывая ни на какие жертвы, на которые они потребовали бы пойти Египет. Советский клеврет потерпел поражение в войне, утратил территорию и не имел никаких оснований требовать что-либо.
Пока Никсон осаживал Добрынина, Сиско закидывал удочку насчет получения полномочий сообщить Добрынину о наших запасных позициях, предусматривающих признание границ 1967 года в увязке с гарантиями безопасности. Он хотел идти дальше на заседании, намеченном на 28 октября. Я обсудил это с президентом, который согласился с тем, что не должно быть никакой американской инициативы такого рода до вьетнамского конечного срока 1 ноября. На самом деле Никсон дал ясный приказ, чтобы не было больше контактов со всеми советскими представителями до тех пор, пока он не выступит со своей программной речью по Вьетнаму 3 ноября. Сиско сопротивлялся, потому что Роджерс уже пообещал Громыко, что Сиско и Добрынин встретятся 28 октября. (Это вряд ли был убедительный аргумент, поскольку Сиско всегда мог потянуть.) Но Никсон был так поглощен Вьетнамом, готовясь к своему выступлению 3 ноября и осуществляя мораторий, что он не имел ни малейшего желания вести борьбу со своим Государственным секретарем. Он неохотно уступил. Характерно, что он стремился застраховаться запросами Джону Митчеллу и Леонарду Гарменту – помощнику президента и советнику по еврейским делам, – чтобы проинформировать руководство еврейского сообщества о его сомнениях относительно Госдеповской дипломатии. Никсон дал ясно им понять, что он проследит, чтобы ничего не вышло из инициатив, которые он одобрил.
Мы оказались в ненормальном положении, когда Никсон опирался на мою стратегию, а действовал в соответствии с тактикой Роджерса. Причины его уважительного отношения к политике Роджерса по Ближнему Востоку были именно те, что я упомянул в начале этой главы. Никсон довольно хорошо понимал, что такая дипломатия никуда не приведет; когда бы ни грозило взрывом, он обычно следовал моим советам о том, как его предотвратить. Парадокс, в конце концов, состоял в том, что проводимая в итоге политика действий урывками, выдвижением разных мучительных инициатив, от которых позже отказывались, была функциональным эквивалентом того, чего я хотел добиться в плановом порядке: поставить нас в ключевое положение на переговорах и продемонстрировать советскую неспособность добиваться прогресса.
