До того времени как произошла эта демонстрация, Соединенным Штатам было совершенно невыгодно проводить активную политику. Но случайно Никсона уговорили навязать урегулирование. На одной из моих памятных записок в конце 1969 года, информировавших его о пессимизме короля Хусейна относительно мирных перспектив в условиях наличия твердой позиции Израиля, Никсон написал от руки: «Я начинаю думать, что нам следует рассмотреть возможность сильных шагов в одностороннем порядке, чтобы спасти Израиль от собственного разрушения». Но по дальнейшеми размышлении он всегда неожиданно воздерживался, потому что в 1969 году выгоду от такого курса получал бы Советский Союз и советские клевреты, громогласно настроенные враждебно по отношению к нам.
28 октября Сиско, наконец, представил Добрынину запасные позиции, которые Госдеп нетерпеливо стремился выдвинуть, – связывая Соединенные Штаты приверженностью международным границам 1967 года между Израилем и Египтом. Они включали положения о мире и установлении мер безопасности, которые, как Госдеп, не имея на то определенных гарантий, рискованно утверждал, окажутся достаточно привлекательными, чтобы убедить Израиль уйти с оккупированных территорий и убедить Советы с целью надавить на Египет. Оба упования оказались тщетными.
Вопреки предсказаниям Госдепа наше предложение вызвало только уклончивый ответ с советской стороны, и вопреки тому, во что Насер предлагал нам поверить ранее, принятие довоенных границ не улучшило наши отношения с ним. Вместо этого 6 ноября Насер выступил с зажигательной речью перед своим национальным собранием, объявив, что потребует возврата оккупированных территорий «огнем и кровью» вместо политических «полумер», и обвинив Соединенные Штаты в военной вовлеченности на стороне Израиля. Этот взрыв Насера был настолько экстремальным, что Государственный департамент, выступил с отповедью, что для него было большой редкостью, назвав позицию Насера «препятствием» на пути к миру. Вскоре после этого министр иностранных дел Египта Махмуд Риад охарактеризовал наш мирный план (включая его новую линию по границам) «даже худшим», по сравнению с предыдущими предложениями. Гораздо более предсказуемым оказался израильский подход. Уступки в вопросе об определении мира, которые, как предполагалось, получат согласие со стороны Израиля, были отброшены. Израиль выразил протест в самых сильных дипломатических выражениях против выдвижения конкретных формулировок по границе. Американские сторонники Израиля выразили беспокойство. А столкновения стали вновь нарастать, особенно вдоль Суэцкого канала. Переворот в Ливии в сентябре 1969 года, свергший монархию и установивший Каддафи в качестве правителя, вызвал опасения относительно политического будущего этого региона (и цену для нас в плане сохранения базовых привилегий там). Ливан разваливался; мы проводили чрезвычайные заседания для рассмотрения планов действия на случай чрезвычайных обстоятельств в результате начала открытой гражданской войны. Умеренные руководители на Ближнем Востоке из числа наших друзей – король Хусейн, король Марокко Хасан, принц Фахд из Саудовской Аравии, шах Ирана и ливанцы – говорили нам либо прямо, либо через своих посланников о своем отчаянии в связи с растущей радикализацией в регионе.
Однако, подобно игроку, которого преследуют неудачи, сторонники активной американской роли, хотели только повышать ставки. Игнорируя ясно выраженные позиции обеих сторон, они настаивали на том, что компромисс по-прежнему возможен на избранном нами пути. Они продолжали считать, что израильская гибкость по вопросу о границах может быть куплена за счет улучшения содержания условий о мире. В конце ноября по этой причине Государственный департамент официально рекомендовал президенту возобновить четырехсторонние переговоры. Было предложено, чтобы мы выдвинули иорданский сопроводительный документ в дополнение к нашему египетскому плану, представлявшему по существу те же самые принципы. Это было самое меньшее, что мы могли сделать для друга, чем для противника, говорилось там, а президент Джонсон в любом случае обещал на деле Иордании границы 1967 года с небольшими исправлениями как приманку для принятия Иорданией Резолюции 242. Утверждалось, что это дало бы нам сбалансированную позицию в глазах всего мира и могло бы обеспечить стартовой позицией для последующих переговоров, даже если они потерпели неудачу сейчас. К какому «миру» мы апеллировали, не уточнялось, как и долгосрочные выгоды, получаемые от предложения, которое, почти несомненно, не даст ничего. Никто не объяснял, почему этот документ должен был бы получить более счастливую судьбу по сравнению с египетским документом, или в чем состояла цель накапливания отрицательных мнений.
