Де Голль в этой ситуации сохранял какой-то меланхолический вид отрешенности и как бы стороннего наблюдателя за собственными поступками, говорящего абстрактно о будущем, которое, как он точно знал, не сможет больше формировать, – предвестник его отставки несколько недель спустя. Он припомнил трогательную историю, рассказанную мне канцлером Кизингером несколькими неделями раньше в Бонне, на основе которой тот предсказал, что де Голль не пробудет долго на посту главы государства. По словам Кизингера, во время одной из их регулярных консультаций де Голль так охарактеризовал франко-германские отношения: «Мы и немцы вместе прошли через многое. Мы проходили через леса, окруженные дикими животными. Мы пересекали пустыни, испепеленные солнцем. Мы поднимались высоко в горы на покрытые снегом вершины, всегда выискивая запрятанные сокровища, – обычно соревнуясь друг с другом, а в последнее время сотрудничая. И теперь мы поняли, что нет спрятанного сокровища, а нам осталась только дружба».
Похороны были также поводом для обсуждения фундаментального вопроса в области обороны, поднятого старым другом Денисом Хили, в то время бывшим министром обороны Соединенного Королевства. Мы с Хили были знакомы с середины 1950-х годов, когда оба писали о стратегических проблемах. Он был выдающимся общительным человеком, чрезвычайно начитанным и непримиримым в дебатах. Его беспокойный ум временами заставлял его менять свои позиции намного быстрее, чем его почитатели могли к этому приспособиться. Но поскольку, как большинство политиков, он хорошо приспосабливался к настроениям момента, то всегда был конструктивным и несущим стимулирующий заряд.
Хили написал мне частное письмо, в котором спрашивал о нашем отношении к созданию группировки западноевропейских стран внутри НАТО для согласования своих позиций по оборонным делам. Перспектива фракционности по обороне поднимала интересный вопрос. «Интеграционисты» в рядах нашей бюрократии, как и за ее пределами, страстно ратовали за европейское экономическое единство; одновременно они всеми силами выступали против европейской индивидуальности в области обороны, которая, как представлялось, могла бы разделить Североатлантический альянс. Я считал, что наиболее вероятным было бы противоположное. В экономических делах Европа и Америка были до некоторой степени соперниками; более того, не было никакого риска или наказания за соперничество. В военной области не было такой непредвиденной ситуации, при которой Европе было бы лучше без поддержки Америки. Наши жизненно важные интересы взаимно дополнялись; наказание за независимые действия было огромнейшим. По моему убеждению, европейская самостоятельность в области обороны была бы менее антагонистичной, чем европейское экономическое единство, которое все ведущие американцы, включая меня самого, горячо приветствовали. Только придя к независимым заключениям, Европа смогла бы увидеть необходимость укрепления своих усилий в области обороны.
Я считал этот вопрос достаточно важным, чтобы получить рекомендации президента относительно вероятного ответа Хили:
«Некоторые американские официальные лица… отметили, что европейская фракция может вырасти в третью силу, группирующуюся вокруг Франции, черпая свой главный импульс к единству из антиамериканизма…
Я полагаю, что усилия по созданию более согласованного европейского голоса в НАТО в наших общих интересах, хотя и не без проблем краткосрочного действия. Более тесное европейское единение будет вполне соответствовать тому, что Вы сказали о желательности в длительной перспективе того, чтобы мы имели дела с Европой как настоящие и более равноправные партнеры».
В силу этого я рекомендовал в моем ответе Хили написать ему о нашей в принципе положительной реакции, при том понимании, что такая группировка не будет использована как инструмент для изоляции Франции. Мы были бы готовы сказать другим европейцам о том, что «более сильный и более объединенный европейский голос будет способствовать более справедливому и, следовательно, более плодотворному атлантическому партнерству». Никсон одобрил такой подход. «Еврогруппа» постепенно сформировалась, но не возникло никакого единогласия по вопросу об обороне. Причина была в недостатке согласованности по вопросу о политической структуре Европы. Франция хотела объединенный европейский голос, но не в рамках НАТО; она была вынуждена рассмотреть британскую инициативу как способ приблизиться к вопросу о британском членстве в Общем рынке. Американская бюрократия, каким бы ни было решение президента, оставалась равнодушной; она поддерживала план слабо и там, где это было возможно, исподтишка саботировала его претворение в жизнь. Другие европейцы занимали двойственные позиции. Они ратовали за единство в абстрактном плане, но опасались, что попытка определить европейскую самостоятельность в рамках НАТО могла бы дать Соединенным Штатам повод для снижения военного присутствия в Европе.
