Чувства союзников и их бюджетные ограничения, таким образом, вынудили нас подтвердить существующую стратегию попытки осуществить 90-дневную оборону обычными средствами. Но при любом близком рассмотрении в ней обнаруживались ничем не подкрепленные пробелы. Наши исследования показали, что даже Соединенные Штаты с их декларативной политикой оказания сопротивления в течение 90 дней не имели достаточных запасов в каждой важной категории требуемых поставок. И наша способность оказать сопротивление будет определяться самым малым критическим запасом, а не каким-то теоретическим средним количеством. Попытка получить у Пентагона оценку того, что находится в критическом дефицитном состоянии, вызвала такую запутанную круговерть, что было ясно, что мы израсходуем что-либо существенное задолго до истечения 90 дней. При нестандартизированном вооружении было невозможно использовать резервы одного союзника, чтобы помочь другому. Более того, никто не мог оценить уровни поставок НАТО в целом, потому что каждый союзник вычислял по-своему нормы потребления. Какие бы критерии ни использовались, было ясно, что структура НАТО была далека от выполнения заявленных организацией целей. Ситуация сложилась аховая.
Как и наши предшественники, мы пытались решать проблему путем побуждения наших союзников на повышение их расходов на оборону. Мел Лэйрд в плане подготовки заседания комитета оборонного планирования НАТО, намеченного на 28 мая, запросил полномочия на то, чтобы потребовать от наших союзников увеличивать их вклад в НАТО в среднем ежегодно на 4 процента с 1971 по 1975 год. Я поддержал рекомендацию Лэйрда, а президент одобрил. Союзники, однако, согласились на нефиксированный процент; они ни за что не хотели идти дальше обязательств по «умеренному» приросту, не определив базовой основы, с которой мог бы начинаться расчет. В отсутствие реалистичной стратегии, подкрепленной способностью претворять ее в жизнь, отсутствовало и практическое решение проблемы. Она остается нерешенной и по сей день.
На первый взгляд – а на самом деле, и на второй взгляд тоже – казалось бы, что в новых стратегических обстоятельствах не могло быть много споров относительно важности сохранения обязательств Америки по размещению своих войск в Европе. С приближением ядерного паритета значение сухопутных войск на континенте – американских и европейских – возрастало. Наше обязательство перед Европой по размещению войск подвергалось удару толчков вьетнамского землетрясения. Сенаторы Мэнсфилд и Фулбрайт, а также многие другие ставили его под сомнение и рассматривали как еще один пример нашего чрезмерного глобального расползания, грозившего войной. Вскоре они представят в сенате официальную резолюцию на этот счет. Они тем самым отражали также общее негодование по поводу того, что через 20 лет после Второй мировой войны европейцы, имевшие свою историю военной автономии, по-прежнему не хотят создать силы, необходимые для собственной обороны. Наш крайне неблагоприятный платежный баланс, к тому же, представлялся фактором, требовавшим сокращения издержек по обмену иностранной валюты, что могло бы быть достигнуто частично за счет сокращения войск в Европе. Это создавало заколдованный круг: чем больше было давление внутри Соединенных Штатов за вывод войск, тем больше было нежелание наших союзников увеличивать свои военные хозяйства, и тем меньше они оправдывали дальнейшие сокращения американских войск в Европе.
Фактически Соединенные Штаты начали процесс тонко замаскированного вывода еще во времена администрации Джонсона. В 1967–1968 годах часть дивизии сухопутных войск и некоторые подразделения ВВС вернулись в Соединенные Штаты; в общей сложности почти 60 тысяч военнослужащих были возвращены на родину. Часть вооружения этих выведенных подразделений была оставлена в виде резерва, проводились периодические учения, чтобы продемонстрировать наши возможности по скорейшей переброске войск по воздуху к местам их прежнего дислоцирования. Но у этих шагов недоставало одного существенного момента: европейцы все больше интересовались не возможностями, а самой готовностью Соединенных Штатов выполнять обязательства по их обороне. Они ставили под сомнение не наши возможности переброски войск по воздуху, а нашу политическую волю.
Односторонняя программа сокращения администрации Джонсона – имевшая акроним СОКРАСЕ («Сокращение расходов в Европе») – оправдывалась на том основании, что она представляла собой «срезание жира» с административных накладных расходов. Боеспособность не пострадает. За этим последовала освященная конвенция. Совокупное воздействие от этих «урезаний» могло бы дать повод предположить, что мы обладали одновременно самым раздутым, насколько это можно представить, военным хозяйством, или еще, что его боеспособность настолько низка, что никакое сокращение не сможет повлиять на нее. Проблема администрации Никсона заключалась в том, как быть с давно запланированными сокращениями, проходившими в то самое время, когда мы требовали от наших союзников вносить больший вклад.
