После этого восточные немцы начали устраивать незначительные помехи гражданскому транспорту в Берлине. В памятных записках от 28 января и 11 февраля я сказал президенту, что нам следует сохранять хладнокровие. Это время, как представлялось, не совсем подходило для того, чтобы Советский Союз пошел на конфронтацию с нами. Я также проинформировал его о наших планах на случай чрезвычайной ситуации, если помехи будут продолжены или возрастут. В моем справочном материале для первой встречи президента с советским послом Добрыниным 17 февраля я рекомендовал: «Я считаю особенно важным, чтобы Вы сделали так, чтобы он и думать забыл о том, что советско-восточногерманское вмешательство в доступ в Берлин в связи с сессией федерального собрания там 5 марта является делом, которое не затрагивает напрямую Соединенные Штаты». Никсон высказал в резкой форме свое мнение Добрынину на встрече 17 февраля. Добрынин, доказывая, что Советский Союз не намерен испытывать нового президента на такой начальной стадии пребывания на своем посту, поспешил заверить президента в том, что Москва не ищет конфронтации.
22 февраля, за день до намеченного отъезда президента в Европу, Добрынин передал послание мне, в котором нас просили вмешаться и призвать правительство Кизингера отменить проведение выборов в Берлине. Это позволит нам «избежать ненужной напряженности и пресечет тенденцию нагнетания напряженности», – говорилось в советской ноте. Я отклонил это предложение. Мы не станем обращаться с такой просьбой к Кизингеру. Я строго предупредил Добрынина против односторонних действий. Для того чтобы усилить мое предупреждение, президент по моей рекомендации отдал приказ об активизации передвижения военных США по маршруту доступа в Берлин.
Как я уже описывал, посещая Берлин 27 февраля, Никсон в речи на заводе Сименса твердо подтвердил американское обязательство по отношению к свободе этого города: «Пусть никто не заблуждается: никакой односторонний шаг, никакое незаконное действие, никакая форма давления из какого бы то ни было источника не поколеблет решимость западных стран отстоять свой справедливый статус защитников народа свободного Берлина». После нашего возвращения и незадолго до выборов Добрынин в мягкой форме пожаловался на риторику президента. Я ответил, что президент всего лишь подтвердил существующие обязательства; мы будем рассматривать любые помехи в доступе в Берлин с крайней серьезностью. Ничто так не поможет ослаблению напряженности, как упорядочение процедуры доступа в Берлин. Добрынин впервые предположил, что существуют «позитивные возможности» обсудить эту тему на переговорах. Выборы нового президента Густава Хайнемана состоялись 5 марта в Берлине без дополнительных инцидентов. Мы выдержали наше первое, хотя и небольшое, столкновение с Советами.
Этот мини-кризис запустил серию маневров, завершившихся официальными переговорами по Берлину. Ни одна западная держава и, возможно, даже Советский Союз не планировали их в 1969 году. (Процесс набирал ход очень и очень медленно. Но после множества фальстартов они завершились в конце лета 1971 года новым соглашением между четырьмя державами, которое положило, наконец, временный конец двадцатипятилетним напряженностям вокруг Берлина.)
В свете намеков Добрынина Никсон в письме Косыгину от 26 марта повторил свое предложение обсудить Берлин. Косыгин ответил 27 мая в том смысле, что Советский Союз не имеет «возражений» против обсуждения Берлина, но что виновата в напряженности там Федеративная Республика Германия. Я рекомендовал не рассматривать вопрос дальше в двустороннем ключе: «Я сомневаюсь, что сейчас подходящее время спешить и соглашаться на любые полномасштабные переговоры. После немецких выборов[144] мы могли бы поднять вопрос с новым правительством в Бонне, а затем рассмотреть, стоит ли и как нам вести себя с Москвой».
Не получив дальнейшей реакции со стороны Соединенных Штатов, Советы обратились к общественности. 10 июля советский министр иностранных дел Громыко выступил с речью, подтверждавшей советскую готовность «обменяться мнениями о том, каким образом сложности, касающиеся Западного Берлина, могли бы быть преодолены в настоящее время и в будущем». Брандт, остававшийся еще министром иностранных дел, настаивал с министерской встречи в апреле, чтобы его союзники пошли на переговоры по «улучшению» доступа гражданских лиц, не говоря нам, как этого добиться. А теперь он настаивал на скорейшем принятии предложения Громыко. Его спешка, на мой взгляд, явно имела причиной надвигающиеся немецкие выборы. В любом случае, «скорейшее» в громоздкой машине консультаций между союзниками превратилось в четырехнедельную отсрочку. 7 августа вместе с англичанами и французами мы проинформировали Советский Союз о нашей готовности провести предварительные переговоры.
