Советы, однако, выжидали больше месяца, чтобы дать в основном разочаровывающий ответ. Они приняли четырехсторонний формат переговоров, но выступили против любого обсуждения улучшенного доступа в Берлин. Они хотели, чтобы обсуждения сконцентрировались на недопущении активности Федеративной Республики Германии в Западном Берлине.
20 октября, когда Добрынин встретился с Никсоном, он пошел на второй круг на двусторонних американо-советских переговорах, предложив официальный обмен мнениями. Как уже упоминалось в Главе V, я предостерег президента против этого: «Я считаю, что нам не следует поддерживать такое понимание двусторонних американо-советских переговоров по Берлину на этой стадии. Советы станут использовать их для того, чтобы вызвать подозрения среди союзников и настраивать нас друг против друга. Я полагаю, что нам лучше всего обсуждать этот вопрос на четырехстороннем форуме на данной стадии и не слишком продавливать его самим».
На самом деле к тому времени советская политика по Берлину склонялась к упору на Бонн после прихода нового правительства Вилли Брандта.
В результате общих выборов в Германии 28 сентября 1969 года пришла к власти новая коалиция социал-демократов и свободных демократов на обещании новых заходов в отношении Востока[145]. Лидер свободных демократов Вальтер Шеель предвидел такой подход во время разговора с Никсоном 13 июня. Он утверждал, что доктрина Хальштейна, – которая запрещала дипломатические отношения с некоммунистическими странами, признавшими Восточную Германию, – изолировала бы Федеративную Республику Германию от «третьего мира». Более тесные отношения между двумя Германиями имели большое значение либо на основании нового договорного соглашения, либо на основе какой-либо иной правовой формулы.
Но такая политика была сопряжена с некоторой опасностью. Государственный департамент в весьма содержательном документе от 6 октября указывал на то, что новая коалиция не могла одновременно проводить активную политику в отношении Восточной Германии и осуществлять интеграцию Федеративной Республики Германии в Западную Европу. Государственный департамент пришел к выводу – и с этим согласился – что «в коалиции СДПГ и СвДП активная общенемецкая и восточная политика окажется в числе главного приоритета».
Я разделял эти озабоченности, что продемонстрировал в памятной записке на имя президента:
«Следует подчеркнуть, что люди типа Брандта, Венера и министра обороны [Гельмута] Шмидта, несомненно, рассматривают себя как проводящих ответственную политику примирения и нормализации с Востоком и намереваются сделать так, чтобы эта политика не вступала в противоречие с западной ассоциацией Германии. Не может быть никаких сомнений относительно их базовой западной ориентации. Но их проблема заключается в установлении контроля над этим процессом, который, если закончится провалом, может подвергнуть риску их политические жизни, а если он достигнет цели, то может создать такой импульс силы, который сможет потрясти внутреннюю стабильность Германии и нарушить ее международное положение».
Мне казалось, что новая «
Избрание Брандта фактически резко высветило центральный вопрос внешней политики Германии. Немецкая нация была разделена на два государства в течение двух десятилетий. Грубое отстаивание советской мощи навязало коммунистический режим в восточной трети страны против воли ее населения – так называемую Германскую Демократическую Республику. Конечно, было нелепо, что в самом центре Европы, где зародился национализм, мировое сообщество должно было молчаливо признать, если не позитивно одобрить, принятие режима, искусственно навязанного иностранными войсками, режима, который никогда бы не победил на свободных выборах. Такого рода «империализм» в Азии или в Африке вызвал бы крики возмущения и демонстрации; в Центральной Европе признание статус-кво стало проверкой на разумность.
Любое западногерманское правительство обязано было объявлять своей целью воссоединение. Но в превалировавшей на тот момент обстановке она была недостижима без массового развала советской мощи. Западные союзники были готовы ждать; они не были готовы идти на значительные риски во имя воссоединения – частично и потому, что объединенная Германия вызывала в умах многих западноевропейцев и некоторых американцев призрак нового немецкого гегемонизма.
