Таким был наш подход, когда Брандт попросил принять его политического наперсника Эгона Бара 13 октября, даже еще до официального начала работы нового правительства. Я знавал Эгона Бара с тех времен, когда Брандт был правящим бургомистром Берлина, а Бар был руководителем пресс-службы. Мы возобновили наше знакомство, когда он возглавил аппарат политического планирования во время пребывания Брандта на посту министра иностранных дел. Бар был человеком блестящего ума и внушал чрезвычайное доверие к своим способностям разрабатывать формулировки, призванные преодолевать дипломатические тупики. Он был приверженцем улучшения отношений Западной Германии с Востоком; он считал, что хорошие личные отношения с отдельными советскими и восточногерманскими официальными личностями будут содействовать этим усилиям. Его тщеславие заставляло щеголять этими контактами, и это, несомненно, временами использовалось его партнерами. Его противники – а их было много – обвиняли его в просоветских симпатиях; многие не доверяли тому, что толковали как его коварство. Хотя Бар был из числа левых, я рассматривал его, прежде всего, как немецкого националиста, который хотел использовать центральную роль Германии для торговли с обеими сторонами. Он принадлежал к типу тех людей, которые всегда считали, что Германия воплотит в жизнь свою судьбу только при помощи дружбы с Востоком или, по крайней мере, избегая вражды с ним. Бар был вполне очевидно не беспрекословно преданным западному единству, как люди, которых мы знали в предыдущем правительстве. Он также не страдал сентиментальной привязанностью к Соединенным Штатам. Для него Америка была весом, который должен быть добавлен на весы Западной Германии в правильном направлении и в нужное время, но его приоритет заключался в том, чтобы в первую очередь восстановить отношения между двумя Германиями. Что касается его некоего коварства, я склонен согласиться с мнением Меттерниха о том, что на переговорах совершенно откровенный человек является самым трудным для ведения дел. В любом случае я не терял уверенности в себе для того, чтобы противостоять тактике Бара.
Итак, я встретился с Баром с желанием установить отношения сотрудничества. А то, что я считал, что восточная политика с большей вероятностью привела бы к постоянному разделению Германии, чем к преодолению раскола, было совершенно неважно. Правительство Брандта просило не нашего совета, а нашего сотрудничества в деле, которому его главные фигуры были привержены с давних пор. Я полагал, что мы должны принять Бара так, чтобы уменьшить недоверие, вызванное несчастным телефонным звонком Никсона Кизингеру в ночь после выборов. Мне казалось важным работать скорее
Первым итогом предложенного Эгоном Баром визита стал процедурный спор с государственным секретарем. Роджерс возражал против этой поездки на вполне законном основании: переговоры следовало проводить в Государственном департаменте. Роджерс и я, имея дела друг с другом как две самостоятельные единицы, в итоге пришли к договоренности: я приму Бара, но не буду с ним вести переговоры, а Мартин Хилленбранд, заместитель Государственного секретаря по европейским делам, будет присутствовать на встречах. Имело место существенное отклонение от моей договоренности с Роджерсом, заключавшееся в том, что Бар, покинув Белый дом через парадный вход, вновь вернулся в него через подвальный для частного разговора со мной, главным образом для того, чтобы установить канал, при помощи которого мы могли бы оставаться на связи, минуя официальные процедуры. Как и с моими каналами с Добрыниным для связи с Москвой, Пакистаном – для связи с Китаем и временами с Израилем и даже с Египтом, мой контакт с Эгоном Баром стал неофициальным каналом Белого дома, при помощи которого Никсон мог проводить дипломатию, минуя Государственный департамент.
