Но советская дипломатия имела одно ценное качество. Она была чрезвычайно настойчива. Она заменяла настойчивостью отсутствие воображения. У нее нет внутреннего давления, заставляющего ее постоянно выдвигать какие-то новые идеи для преодоления тупиков. Ее не обвиняют в отсутствии гибкости, если она продвигает вариации одних и тех же предложений из года в год. В политбюро не бывает наград за исследования и зондаж каких-то новых схем, что заставляет большую часть нашей дипломатии вступать в переговоры с самими собой. Как капли воды на камень, советская повторяемость имеет тенденцию рано или поздно разрушить сопротивление беспокойных демократий. Возникает давление с целью принять советское предложение «в принципе» или, по крайней мере, провести по нему переговоры. А как только предмет разговора принимается как законный, дискуссия немедленно переключается на условия. Стремление к ослаблению напряженности создает основание для предположения в пользу советской повестки дня. Желание достичь соглашения способствует постоянному давлению с требованием найти хоть что-то в советской позиции, что можно было бы принять.
Так произошло в какой-то степени и с идеей о совещании по безопасности в Европе. К ней отнеслись с пренебрежением в 1950-е годы, ее отвергали в 1960-е годы, она, в конце концов, стала получать признание, по умолчанию, если можно так выразиться. Советская настойчивость была подкреплена внутренними американскими устремлениями к тому, чтобы покончить с «холодной войной», частично в силу утраты иллюзий из-за Вьетнама. По мере того как американскому руководству альянса стали задавать разные вопросы, общественное мнение в союзных странах искало альтернативы для своей безопасности. Поскольку представлялось, что Соединенные Штаты уходят из Европы, идея взаимного сокращения вооруженных сил получила этакую респектабельность. Одни посчитали взаимные сокращения вооруженных сил желательными сами по себе; другие продвигали эту идею как средство либо для отвлекающего маневра, либо для получения какой-то взаимности со стороны Советов в обмен на односторонние американские сокращения в Европе, которые наши внутренние пертурбации представляли как неизбежные.
Советский Союз продолжал давить, частично используя очевидный западный интерес, а частично отвлекая размышления вокруг Чехословакии. 17 марта 1969 года на встрече Варшавского договора в Бухаресте было предложено скорейшее проведение совещания по европейской безопасности. Прозвучал призыв к усилению политических, экономических и культурных контактов, признанию нерушимости границ, включая границу по Одеру – Нейсе (между Восточной Германией и Польшей) и границу между Западной и Восточной Германиями, взаимному признанию Западом и Восточной Германией друг друга как суверенных государств, к отказу ФРГ от своих притязаний представлять весь немецкий народ и признанию статуса Западного Берлина как отдельного от ФРГ образования. Короче, это была максимальная советская программа для Европы, выдвинутая во имя укрепления европейской безопасности.
3 апреля Добрынин внес предложение Варшавского договора в Белый дом по секретному каналу. Он даже препроводил его уступкой. Он впервые сказал мне, что Советский Союз не стал бы возражать против участия Соединенных Штатов в том, что прежде преподносилось как «общеевропейское совещание». Он также привлек мое особенное внимание к тому факту, что Будапештская декларация опустила требование прежних заявлений о том, что системы альянсов должны быть ликвидированы. Другими словами, Москва щедро согласилась с продолжением существования НАТО.
Я не был готов рассматривать отказ от двух абсурдных непременных условий как некую уступку. В записке президенту от 4 апреля я указал на то, что «любой, кто серьезно относится к достижению прогресса по европейским проблемам, знает, что мы должны быть участником всех дел. Мы не должны давать Советам повод думать, что они оказывают нам любезность, соглашаясь на такой совершенно очевидный жизненный факт».
Тем не менее явный примирительный советский тон вызвал огромнейшую готовность внутри самого альянса. Во время посещения Вашингтона для участия на похоронах Эйзенхауэра Мариано Румор, тогдашний итальянский премьер-министр, сказал Никсону, что, несмотря на пропагандистский оттенок советского предложения, итальянская политическая обстановка требует благоприятную реакцию. Оказывать положительное внимание пропагандистскому маневру отнюдь не означает совершить подвиг. Еще труднее не допустить скатывания на опасный путь. Брандт ратовал за совещание по европейской безопасности по одной очень странной причине – что оно узаконит американское присутствие в Европе. Помпиду принял его как средство избежать сепаратистских немецких заходов по отношению к Востоку и включения их в многосторонние рамки. Британские руководители выступали за его проведение как средство для преодоления «холодной войны».
