Во время визита Вильсона в январе 1970 года гражданская война в Нигерии приближалась к кровавому завершению. Центральное правительство должно было вскоре подавить отколовшуюся провинцию. Независимые исследования показывали, что, если крупные поставки прдовольственной помощи не достигнут Биафры, полтора миллиона человек умрут от голода. Нигерийское правительство настаивало на том, что все поставки должны осуществляться через него. Белый дом – Роджер Моррис, из числа моих сотрудников, играл очень активную роль, – пытался ускорить прямые поставки. Я поддерживал Морриса. Это же относилось и к Никсону, который был счастлив на этот раз оказаться на стороне гуманности по этому вопросу. Британское помутнение рассудка и затягивание дела Государственным департаментом вскоре превратили этот вопрос в спорный. Нам так и не удалось в итоге создать независимую программу помощи. Федеральные войска установили контроль над провинцией и подавили на корню «независимость» Биафры. Опустился занавес молчания. В итоге нигерийское федеральное правительство успешно провело политику примирения с потерпевшими поражение людьми из племени игбо. Вильсон до какой-то степени влиял на политику Никсона и сдерживал наши интервенционистские импульсы. С точки зрения наших долгосрочных интересов он и Государственный департамент были, несомненно, правы.
Еще одним заслуживающим внимания событием во время визита Вильсона стало его присутствие на регулярном заседании СНБ. То был способ Никсона ответить на его в равной степени историческое присутствие на заседании британского кабинета, когда он посетил Лондон в феврале 1969 года. Оба события были частью спектакля, поскольку со всей очевидностью никаких серьезных дебатов не должно было бы проводиться в присутствии иностранных руководителей, – тем более что Никсон чувствовал себя, как правило, не в своей тарелке во время любых дискуссий, исход которых он не мог предвидеть. Избранная тема, вполне к месту, представляла собой американскую политику в отношении Европы. Бюрократические манипуляции, предшествовавшие встрече, оказались намного интереснее, чем сама по себе эта встреча. В течение года моя служба пыталась заполучить документ с вариантами на эту тему от европейского бюро Государственного департамента. Сопротивление было ужасным. Государственный департамент считал европейскую политику своим специальным заказником и не хотел признавать того, что, к сожалению, было присуще презентациям вариантов: возможность изменения политики.
После месяца проволочек по поводу второстепенных вопросов наконец-то появился правительственный документ с вариантами. Варианты на выбор были предложены еще до того, как президент приступил к знакомству со сверкающими новыми перспективами. Они включали: 1) сохранение «нынешнего курса»; 2) поддержку «расширенной Европы» (имея в виду вступление Великобритании и ее более тесную интеграцию); или 3) прекращение связей Америки с Европой. Тут заключался стандартный бюрократический прием предоставления принимающему решение лицу единственного реального варианта, которое для более легкого распознавания размещается в середине. Классическим случаем, как я шутил, было бы поставить это принимающее решение лицо перед выбором ядерной войны, нынешней политики или капитуляции. В этом случае бюрократы ничем не рисковали. Варианты 1 и 2 были одинаковыми; наш нынешний курс состоял в «расширенной Европе». Вариант «прекращения связей Америки с Европой» приобретал негативную окраску и не имел поддержки в нашем правительстве или в правительстве любого союзного государства. Таким образом, предопределенный консенсус быстрым образом принимал политику поддержки «расширенной Европы». Никсон сформулировал свое кредо:
«Я никогда не был в числе тех, кто считал, что США следует контролировать действия Европы. В интересах Соединенных Штатов видеть Европейское сообщество мощным в экономическом, политическом и военном плане, с участием Соединенного Королевства в таком сообществе. Я предпочел бы, чтобы Европа развивалась независимо, идя параллельно с Соединенными Штатами. Сильная, здоровая и независимая Европа полезна для баланса в мире. Деспотичная роль для США была бы контрпродуктивна. Мы хотим дружественного соревнования с Соединенными Штатами».
Вильсон благородно сообщил заседанию СНБ о том, что оно «вызывает восхищение как форма рабочего процесса правительства». Это было или символом личного восхищения Вильсоном в отношении всего американского, или всего лишь классической британской сдержанностью. «Восхищение» было, несомненно, самым последним, что можно было бы сказать о процедуре, выдвинувшей альтернативы, которые никто даже не стал рассматривать, и которая после месяцев изучения оказалась направленной на курс – британского членства во все более интегрирующейся Европе, – уже проводимый к тому времени.
