Через несколько месяцев стало ясно, что все было не так просто. «Расширенная Европа» несла определенные политические надежды, но она также и была со всей очевидностью чревата жесточайшей экономической конкуренцией с нами, создавая напряженность, непредвиденную великими планами 1960-х годов. Но к тому времени Гарольд Вильсон уже был не у власти. В июне он назначил выборы, которые рассчитывал уверенно выиграть, – такое мнение разделялось также и всеми нашими ключевыми фигурами, за исключением Никсона, предсказание которого о победе Эдварда Хита никогда не менялось и который никогда не давал своим коллегам забыть об этом пророческом предсказании.
Отношения с нашим следующим гостем, французским президентом Жоржем Помпиду, оказались более сложными. Он был наследником голлистских традиций, проработав премьер-министром при де Голле в течение почти десятилетия. Де Голль уволил его после студенческих бунтов 1968 года. Если бы де Голль не ушел в отставку весной 1969 года, Помпиду, почти несомненно, отошел бы на периферию французской политики. Он редко ссылался на де Голля, но когда он это делал, высвечивалась глубокая рана. Я не могу вспомнить ни одного случая, когда он упомянул бы позитивные качества своего предшественника, но было несколько случаев, когда говорил о его холодности и разрушительной подозрительности. И, тем не менее, Помпиду явно был президентом в стиле де Голля. Он демонстрировал собственную холодность. Он держал себя по-королевски, в соответствии с выборной монархией, которой конституция Пятой французской республики наделила президента, избранного на семилетний срок (повторяемый). Он четко осознавал прерогативы своих полномочий, видя в них, не без основания, символ восстановленного единства, уверенности в себе и влияния Франции.
Помпиду был человеком необыкновенного ума, достоинства и характера. Настороженные глаза, смотрящие из-под кустистых бровей, выдавали скептицизм сына Оверни, этого закаленного региона, в котором французские крестьяне выживали в исторические шторма потому, что не доверяли чрезмерно бескорыстию своих соседей. Помпиду был чрезвычайно образованным, одним из немногих государственных деятелей, с которым было большое удовольствие обсуждать темы, выходящие за рамки политики. У него была присущая скептикам способность доходить до сути дела и тенденция французского интеллектуала наделять вопросы разными замысловатыми подтекстами, больше отражавшими его собственную умудренность, чем грубыми критериями, используемыми менее сложными личностями. И у него было этакое сардоническое, язвительное чувство юмора.
В том, что касается Соединенных Штатов, то соображения национального интереса были в неоднозначном конфликте с предрассудками французского интеллектуала. Он понимал, что продолжение линии на конфронтацию периода де Голля неизбежно привело бы к изоляции Франции; бросать вызов Соединенным Штатам было полезным инструментом для утверждения французской самоидентификации, но только до тех пор, пока Соединенные Штаты не заходят в выражении своего недовольства дальше слов. В окончательном испытании относительная слабость Франции непременно должна проявиться. Будучи вынужденными выбирать между Францией и Соединенными Штатами, большинство европейских стран – и особенно Федеративная Республика Германия – будут вынуждены отказаться от своих французских связей. В силу этого Помпиду был полон решимости идти путем, уже начатым в ходе бесед между Никсоном и де Голлем, прекращения враждебности между двумя странами. Подобно де Голлю, он настаивал на том, что это должно быть сделано на двусторонней основе. Он не доверял многосторонним организациям или решениям как размывающим французскую идентичность.
В то же самое время Помпиду обладал внутренним подозрением, присущим многим французам по поводу того, что ничего хорошего в итоге из Соединенных Штатов не будет. За исключением нетипичных представителей – подобно Никсону и, на крайний случай, меня самого, – Помпиду на самом деле скептически относился и мало верил в то, что американцы понимают международные дела, не говоря уже о таких сакральных предметах, как политическая философия. У него были сильные опасения, что наше характерное сочетание доброй воли, огромной мощи и энергетики могло бы подтолкнуть Соединенные Штаты на то, чтобы разрушить такие более хрупкие структуры, как Европейское сообщество, или подвергнуть риску безопасность Европы впадением в крайности в виде либо враждебности, либо примирительности с Москвой. Подобно многим своим соотечественникам, он не сомневался в том, что мы могли бы извлечь выгоду и поучиться французским тонкостям. Он старался построить противовесы нашей предполагаемой импульсивности, даже сотрудничая до беспрецедентной степени в общих разработках.
