Помпиду воспользовался как поводом, – моей первой секретной встречей с Ле Дык Тхо в феврале 1970 года, – чтобы пригласить меня на завтрак в своей очаровательной квартире на острове Сен-Луи, Святого Людовика, старинном центре Парижа, с которого был виден собор Парижской Богоматери. Он явно нервничал в связи с тем, что станет с его первым визитом в Соединенные Штаты в качестве президента Франции. Имели место сообщения о планируемых протестах против французских продаж современных самолетов Ливии. Он чувствовал себя не в своей тарелке в связи с предстоящими встречами с печально известной прессой. Я попытался успокоить его по этим двум поводам. (Как оказалось, я мог не тратить лишних слов в отношении средств массовой информации; он общался с прессой с естественной уверенностью в себе. Протестующие были совсем другим делом; тут был полный провал.) Мы обсудили повестку дня его предстоящей встречи с Никсоном. Я подчеркнул, что мы не станем ставить его в неловкое положение. Мы поставим во главу угла скорее наше практическое сотрудничество, чем теорию, при помощи которой оно будет подкрепляться. Я сказал ему, что Никсон планировал посетить обед во Французском посольстве, это было первое принятое им такое приглашение со времени прихода в Белый дом. Помпиду подчеркнул, что готов обсуждать все темы, представляющие взаимный интерес, если его избавят от проповеди относительно интеграции НАТО. Хотя он не станет пересматривать политику де Голля в отношении национальной обороны, он выступает за практическое сотрудничество в военной области.
Никсона не нужно было подгонять, чтобы сосредоточиться на практических вопросах сотрудничества; они отражали его собственную склонность. Во время его первой встречи с Помпиду он детально развивал свою любимую тему баланса сил: в американских интересах видеть экономически сильную Европу, а также Японию. Помпиду перешел сразу к сути его озабоченности, которой оказалась восточная политика. Подобно всем его коллегам, он утверждал, что доверяет Брандту, но опасается, что политика Брандта может дать волю националистическим тенденциям, которые окажется сложно сдерживать. Его беспокоила такая черта немецкого характера, как нетерпеливость. Поражения в двух мировых войнах не были безусловными, так как понадобилась объединенная мощь остального мира для того, чтобы добиться этого. Немецкий национализм мог возродиться вновь, и если беды приучили его к терпению, то он может оказаться даже еще более опасным. Как доказывал Помпиду, страх возрождения Германии заставлял его пересмотреть возражения де Голля по поводу вступления Великобритании в Европу. Таким образом, доводы Помпиду фактически не очень сильно отличались от аргументов Вильсона, высказанных двумя неделями ранее. Все хотели вступления Великобритании в Общий рынок для того, чтобы помочь сдерживанию Германии. Помпиду даже пошел намного дальше и стал размышлять об оси Лондон – Париж как противовесе неконтролируемому национализму Германии. Даже Брандт выступал за вступление Британии, хотя, несомненно, совершенно по иным соображениям. Он пытался ответить тем критикам, которые обвиняли его в одностороннем уклоне в сторону Востока. Это стало поводом для его конструктивного выступления в Гааге в начале декабря, в котором содержался призыв к британскому вступлению в Общий рынок. Короче, открытие Брандта Востоку получило непредвиденное последствие в виде подстегивания западноевропейской интеграции. Из трех самых важных европейских руководителей двое не доверяли тенденциям, запущенным третьим, а ему было необходимо сделать жест, с помощью которого можно было бы снять эти подозрения. Британское вступление в Общий рынок обеспечивало такой механизм.
