При всех его сомнениях и внутренне присущей ему подозрительности при Помпиду отношения с Францией значительно улучшились. Как представляется, ему нравился Никсон за его понимание международных дел, а также за его многие жесты выражения внимания по отношению к Франции. Последнее включало присутствие Никсона на обеде в честь Помпиду в Нью-Йорке после враждебно настроенной демонстрации в Чикаго (которую я опишу), а позже его полет в Париж для участия в заупокойной службе по де Голлю в соборе Парижской Богоматери (Нотр-Дам де Пари). (Никсон фактически был первым главой государства, объявившим о своем участии, тем самым побудив толпу других последовать его примеру.) В ответ, как я позже опишу, Помпиду оказал чрезвычайную помощь в организации моих секретных контактов с северными вьетнамцами, при этом он пошел так далеко, что предоставлял собственный самолет для моих полетов в пределах Франции. Я регулярно информировал его о моих переговорах с северными вьетнамцами – даже больше, чем делал в отношении многих наших официальных лиц руководящего звена. Он сохранял полную осторожность и никогда не использовал эти любезности для получения чего-либо взамен.
В отношениях, несомненно, была снята напряженность, потому что президентство Помпиду было первым «нормальным» президентством Пятой республики в том плане, что он пришел к власти путем выборов, а не из-за начинавшейся гражданской войны. Он был первым президентом, который мог проводить системную внешнюю политику, решавшую иные проблемы, чем преодоление колониальных войн или попытки установления автономии для Франции. По ходу дела стало ясно, что де Голль строил лучше, чем его американские хулители были готовы признать. Его мнение о том, что Франция могла бы играть эффективную международную роль только в том случае, если бы могла отстаивать интересы, которые рассматривала как свои собственные, оказалось верным. Предположение о том, что независимая Франция оказалась бы выгодной для Запада, подверглось насмешкам, когда оно было сделано. А все оказалось именно так. При Помпиду, а позднее при его выдающемся и способном преемнике Валери Жискар д’Эстене французская внешняя политика часто бывала ершистой, но она была серьезной и последовательной. По своим основным принципам она совпадала с нашими целями, даже если по тактике иногда пробуксовывала. Временами она была более уравновешенной и восприимчивой, чем наша собственная (как в Африке в конце 1970-х годов).
В своей настойчивой тяге к проведению глобальной политики собственными силами Франция выступала в растущем контрасте по отношению к другим европейским союзникам, включая даже Великобританию. Британия по-прежнему обладала опытом и интеллектуальными ресурсами великой державы, ею правили руководители, настроенные весьма благожелательно по отношению к Соединенным Штатам. Но с каждым годом они действовали все меньше таким образом, как будто от их решения многое зависело. Они предлагали советы, как правило, глубокомысленные, но редко пытались осуществить их в собственной политике. Британские государственные деятели довольствовались деятельностью в качестве консультантов в нашей работе. А Брандт в мемуарах гордился именно тем фактом, что его страна очистилась от каких бы то ни было поползновений на глобальную роль[147]. Из союзников по НАТО в таком случае только Франция стремилась осуществлять глобальную политику и пыталась скомпоновать средства для ее проведения. И совершенно вопреки тому, что предсказывалось в 1960-е годы, по истечении времени независимая политика Франции оказалась значительным подспорьем на обширных просторах мира. Особенно это было очевидно в Африке, где она никогда не подпадала под искушение сентиментальных иллюзий относительно того, что континент мог бы быть огражден от физических и идеологических реальностей современного мира, благодаря энергичному проявлению доброй воли.
Разумеется, французская история и картезианская система образования временами выдавали сложные теории о мотивациях других, особенно американцев, подчас приводивших к тому, что французская политика пыталась найти уверенность в миражах. Но французские руководители выиграли от традиции, которая не считала необходимым извиняться за учет национального интереса. Их страна утратила больше всего, когда она включилась в идеологические крестовые походы или слишком сильно опиралась на других. И она процветала, когда понимала требования баланса сил. Французский президент и Никсон оказались на одной волне, когда рассматривали международные дела.
